7. Лето 1940

Создано 14 Май 2015 Автор: Эми ДЖОРДЖ Категория: «До свидания» не значит «Прощай»
Просмотров: 1059
Печать

С
ледующие несколько недель были наполнены событиями. Мама работала в огороде. У Тарасика закончились занятия в школе, но ему совсем не хотелось помогать маме. Мама часто шпыняла его, особенно когда дело доходило до пропалывания сорняков вокруг плодовых деревьев и в огороде. Эту работу он ненавидел и часто от нее отлынивал. Каждое утро мамы выводила из хлева Зорьку, нашу корову. Вечером, когда корова возвращалась в хлев, мама доила ее. Я сидела на стульчике для дойки коровы у прохода в стойло, утомленная целым днем исследований и поисков. Зорька всегда медленно обходила меня и осторожно поднимала ноги, чтобы не толкнуть меня и не причинить боль. Мама часто восхищалась такой предусмотрительностью животного.

Зорька давала нам важную часть нашей ежедневной пищи. Мама приобрела корову прошлой весной в обмен на сушеные фрукты. Погода была настолько холодной, что первые несколько недель теленок провел в нашей горнице, пока не потеплело настолько, что она могла жить самостоятельно во дворе. Так как мама была озабочена моим скромным ростом, она заботилась о том, чтобы я ежедневно получала свежее молоко. Молоко и ежедневные игры на нашем дворе, а также восхождения на холм за нашим домом – все содействовало тому, что я становилась крепче.

В тот день, когда сестра должна была приехать домой, я встала рано и села, как обычно, у дверей в ночной рубашке. Было уже тепло и мама уже не боялась, что я замерзну. И все-таки, когда она поднялась, то мягко напомнила мне, что надо одеться.

– Гануся приедет позднее.

Я немедленно оделась и снова выбежала из дома ждать сестру. Сестра рассказала мне, как она была смущена, когда узнала, что у мамы будет еще один ребенок. Когда я родилась, любовь все преодолела, и она стала для меня второй мамой. Она научила меня первым словам. Большую же часть того, что я выучила, я извлекла из музыки: у сестры был прекрасный голос певицы. Прошлым летом, она научила меня ходить босиком по земле, так как у меня была только одна пара обуви, и ее не хватало, чтоб вынести всю мою летнюю беготню. Гануся босиком вывела меня из дома. Сначала, грубая земля вонзилась в мои нежные ноги. Но со временем, ступни моих ног затвердели, и я могла уже передвигаться безболезненно.

Гануся была также прекрасной медсестрой. Прошлой зимой она была дома, когда я тяжело заболела. Она ухаживала за мной все это время, прикладывала холодные компрессы к моему лицу, чтобы снять жар, готовила и кормила меня горячими супами и массировала мне спину и ноги, чтобы снять боль. У нее были руки целительницы...

Уже после полудня я увидела идущую по дороге сестру. В руке у нее был маленький чемоданчик и сумка через плечо.

– Гануся! – закричала я и побежала по дороге через проток, чуть не поскользнувшись на одном из камней. Сестра бросила сумки и раскрыла объятия. Я прыгнула вверх, чтобы обнять ее и обхватила за шею. – Сестричка! – приветствовала я ее. – Мы сестрички!

– Сестрички! – повторила она, ее глаза светились радостью, когда она кружила меня вокруг себя. Затем, когда она усадила меня рядом, я взглянула на нее и увидела, как она загорела. У нее были вьющиеся и блестящие на солнце волосы. Для меня, она была самой красивой девушкой на свете. Держась за руки, мы вместе пересекли проток. К нему уже вышла мама, чтобы поприветствовать свою старшую дочь.

Этим вечером, я сидела на коленях у Гануси, и она качала меня, как она делала уже четыре года со дня моего рождения. – Сестричка, ты помнишь те песни, которым я тебя научила? – спросила она.

– Давай споем песню про маленькую птичку! – сказал я.

Гануся начала петь, и я подхватила следом за ней: «Нет не пустим, птичка, нет – оставайся с нами, мы дадим тебе конфет, чаю с сухарями».

Мы рассмеялись, когда кончили петь.

– Ты красиво поешь, – сказала я.

Мама услышала мой комплимент и сказала:

– Друзья зовут ее соловушкой!

– Ах, мама, – вспыхнула Гануся, но комплимент ей явно пришелся по душе.

– Давай споем еще одну песню! – просила я. – Пожалуйста!

– Ты помнишь вот эту?» Зимний ветер очень холоден ...»

Песня, сочиненная отцом! Это была украинская мелодия, звучавшая в моем сердце, пока мы напевали слова:


Зима метіль не видно в світі,
Падвори вітер аж свистить,
Усі сховались, лиш горобчік
Зігнувсь на гілочці сидить

 

Я посмотрела на маму и увидела в ее глазах слезы. Все мы загрустили, размышляя об отце. Что подтолкнуло его написать такую грустную и одновременно красивую песню? Я хотела узнать это, но Гануся отвлекла мое внимание, рассказав мне историю перед отходом ко сну.

На следующий день, после полудня пришли родственники моей мамы. Бабушка (мать моей мамы) шла медленно, держась за руку сына, моего дяди Алеши, осторожно продвигаясь по дороге. У дяди Алеши было пять дочерей, и после смерти своей жены он переехал к своей маме. Самая младшая из девочек, моя двоюродная сестра Тося была моей самой любимой подругой, так как была приблизительно одного со мной возраста. Она бежала впереди всех. Бабушка несла дорогие угощения, включавшие буханку белого хлеба и бутылку газированной воды. Когда на столе появлялась пища, отличная от повседневной, для нас это был праздник.

Я играла с моими двоюродными сестрами, пока взрослые сидели и разговаривали, лузгая семечки подсолнуха, сплевывая шкурки на землю во дворе. Когда стемнело, мы переместились в дом, где на столе нас уже ждала еда. Мама поставила на стол маринованные яблоки и огурцы, остатки прошлогодних запасов и немного фруктового компота. Подана была также ранняя капуста, поджаренная с репчатым луком и смешанная со сметаной. В заключении мама принесла соленую свинину. Это был поистине праздник, так как мы почти никогда не ели мяса. Иногда мы закалывали курицу, но и она должна была попасть в суп, который необходимо было растянуть на несколько дней. Когда у нас бывал хлеб, то он всегда был грубым и черным, а не воздушно-легким, белым.

Моя сестра отрезала ломоть хлеба, положила на него кусок свинины и подала мне. Казалось, что все говорили одновременно, накладывая себе пищу, стоявшую посредине стола. Не было никаких отдельных приборов, каждый накладывал то, что хотел с общих тарелок. Я ела медленно, наслаждаясь белым хлебом и свининой. Гануся налила мне немного газированной воды. Это была жидкость розового цвета, я отхлебнула совсем немного, пытаясь подольше удержать на языке это сладкое, пузырящееся ощущение.

– Смотрите, что у меня есть! – объявила мама. Она держала мою фотографию, сделанную за несколько дней до этого. Она забрала ее во время своего последнего похода в Константиновку, где обменяла сушеные фрукты на свинину. Фотографию передавали по кругу.

– Вы посмотрите на ее глаза! – сказал мой дядя. – На что это там смотрит маленькая Эмма?

Я молчала, и поэтому мама пояснила:

– Она ждала, пока вылетит птичка. Знаете, как фотографы всегда обещают.

– Бьюсь об заклад, она бы и сегодня ждала эту птичку, если бы ее не вытянули оттуда! – засмеялся дядя и передал фотографию бабушке.

– Получилась хорошая фотография, – сказала бабушка маме. – Федор был бы доволен.

При упоминании о моем отце за столом повеяло холодом.

– Были какие-нибудь известия от него? – спросил Алеша.

Мама покачала головой.

– Я пишу ему раз в месяц, это все, что мне позволяется посылать ему. Я не знаю, сколько моих писем он получил. На прошлой неделе я послала ему эту фотографию. Посмотрим ..., – она пожала плечами, как бы говоря, что ничего больше она сделать не может.

Гануся взяла гитару и начала играть. Мой брат начал наигрывать на мандолине. Остальные стали подпевать, стараясь вспомнить слова народных украинских мелодий. После пары песен кто-то попросил мою сестру спеть. Под аккомпанемент гитары и мандолины она спела простую песню:


Вишні-черешні розвиваються,
Дві подруженьки розважаються
Дві подруженьки забавляються
Вишні-черешні похилилися
Дві подруженьки посварилися
Тобі – яблучко, мені – грушечку
Не сваримося, моя душечка ...
 

Сестра пела, а на лице матери застыло задумчивое выражение. Когда она закончила, дядя спросил мою маму:

– Мария, ты хорошо себя чувствуешь?

– Я просто задумалась о том, как сильно Федя любит музыку. Мне не хватает радио. Знаете, однажды поздно ночью он сидел и слушал радио, потом пошел и разбудил меня. Она легко рассмеялась при воспоминании об этом. – Он стащил меня с кровати, и мы танцевали в комнате как раз под эту песню.

Я попыталась представить себе эту сцену, маму в длинной ночной рубашке с распущенными длинными черными волосами, которые обычно были собраны в шиньон или заплетены, маму, летящей по комнате, когда ее кружил в танце отец. В нашем доме были и другие свидетельства его любви к музыке. Когда-то в углу комнаты стояла кобза[1]. Отец играл на ней, и под ее мелодию они вместе с мамой пели. Инструмента теперь не было, потому что в такие времена пища была важнее, чем музыкальные инструменты.

Наверное, это были счастливые времена, когда музыка наполняла наш уютный дом. А теперь ... мне кажется, мама задумывалась о том, вернутся ли эти дня опять.

Солнце в конце концов зашло за деревья. Дядя Алеша зажег лампу. Снова заиграла музыка, моя двоюродная сестра Тося схватила меня за руку и вытащила на середину гостиной. Мы церемонно поклонились и начали выступать в такт музыке. Все начали хлопать ритмично в ладоши. Чем быстрее становилась музыка, тем ниже мы наклонялись, вскидывая ноги так как это делается в русском гопаке. Взрослые начали нас подбадривать, что заставляло нас стараться еще усерднее. Музыка зазвучала быстрее, мы старались успеть за ней и наконец стали безудержно вертеться и вскидывать ноги. Наконец, я растянулась на полу под восторженным гул взрослых. У мамы и бабушки от смеха на глазах выступили слезы.

– Когда смеёшься, чувствуешь себя хорошо, – сказала мама. – Это как лекарство.

Бабушка похвалила нас:

– Эмма и Тося, мне кажется это самый красивый танец, который я когда-либо видела!

Мы радовались ее похвале и были счастливы.

Позднее, я сидела в углу комнаты, борясь с усталостью и возбуждением этого дня. Я не хотела засыпать, эти замечательные мгновения были так редки. Должно быть потом Гануся отнесла меня в кровать, так как я не помню, как расходились гости. На следующий день, когда я проснулась, родственники уже ушли. Я стала играть, а мама, сестра и брат работали. Они должны были работать, так как в суровую зиму мы могли зависеть только от нашего урожая.

Как только были закончены огородные работы, Гануся вернулась в институт, в Сталино. Я опять почувствовала себя одинокой. Она была моей лучшей подругой, и вот теперь я не увижу ее несколько месяцев. Кроме двоюродной сестры Тоси у меня не было по-настоящему друзей моего возраста. Иногда я видела других поселковых детей, но мы были отделены от них протокой, и я не была достаточно большой, чтобы мама позволяла одной уходить в поселок.

Большую часть времени природа была моим единственным другом. Весна и лето были моими любимыми временами года, когда я могла свободно бродить по нашей «собственности». Весной я выходила во фруктовый сад и срывала кусочки смолы с вишневых деревьев и сосала этот сладкий и липкий сок. Или же я начинала исследовать колодец, из которого мы набирали воду для огорода. Или же опускала в протоку ведро и наполняла его головастиками. Каждому головастику я давала имя и рассказывала о них истории. К осени головастики вырастали в лягушек и уже не боялись маленькой девочки, которая играла с ними. Иногда я усыновляла нескольких увертливых жуков и сочиняла про них истории. Но это не продолжалось вечно. Желтеющие листья на деревьях говорили мне горькую истину. Скоро придет зима – самое тяжелое время года. Как только выпадал первый снег, моя жизнь превращалась в сплошное и тоскливое заключение.

Поделитесь ссылкой на статью с друзьями в соцсетях. Божьих Вам благословений!

Предстоящие события

No events found
You are here:   ГлавнаяБиблиотекаПрозаДО СВИДАНИЯ не значит ПРОЩАЙ7. Лето 1940
Яндекс.Метрика pukhovachurch.org.ua Tic/PR Настоящий ПР pukhovachurch.org.ua Рейтинг@Mail.ru