11. Зима 1941-42

Создано 24 Июнь 2015 Автор: Эми ДЖОРДЖ Категория: «До свидания» не значит «Прощай»
Просмотров: 816
Печать

М
ы ждали, пока война не подойдет непосредственно к нам. Но война не приходила, пока не приходила... Видимо, немцев пока не интересовал наш незначительный поселок. Однажды ночью мы услышали на расстоянии сильный шум, похожий на раскаты грома. Немцы подходили все ближе.

– Они идут на Москву, – говорили взрослые, обеспокоенно покачивая головами. Но через несколько дней шум пропал, и все вздохнули с облегчением.

В процессе подготовки к зиме, картошка была заложена в погреб, вырытый между домом и фруктовым садом. Мама заквасила капусту в большой бочке. Семена подсолнуха были выжаты, и полученное масло поместили в приготовленные глиняные горшки. Абрикосы, виноград, яблоки, сливы и вишня были высушены. В этот раз мама не стала ничего на них выменивать. Никто не знал, насколько придется растянуть запасы. Особенно мама берегла кукурузу, в это лето ей удалось вырастить немного больше обычного. У одного нашего соседа была мельница, и иногда мама отправлялась к нему помолоть кукурузу, чтобы потом испечь хлеб или сварить кукурузную кашу.

В этом году снег выпал рано, и наступили суровые холода. Было гораздо холоднее, чем обычно. Знающие люди вспоминали, как еще одна армия столкнулась с нескончаемой русской зимой и захлебнулась в ней. При этом упоминалось имя Наполеона. Это имя ничего для меня не значило. Зима означала, что мне снова придется сидеть взаперти дома. Снега становилось все больше и больше, наш дом замело с крышей. Мама с братом расчистили дорожку от двери и немного очистили окна от снега, чтобы можно было выглянуть на улицу. Они возвратились домой все в снегу и совсем изнуренные. В такое время нам остро не хватало полноценной пищи.

Этой зимой мама не работала. Работы никакой не было, мы ждали. Шум вдали возобновился. Его было слышно каждый день и иногда даже ночью. Немцы подходили все ближе. Я пыталась выглянуть из окна, чтобы разглядеть в небе самолеты. Мы были заключены в темницу из снега, льда и ожидания. Убежать или спрятаться было некуда.

В первую неделю февраля, нас разбудил разрыв снаряда. Вокруг нас были слышны разрывы снарядов из больших орудий. Я быстро подбежала к окну, стала смотреть в небо, ожидая увидеть самолеты. Сначала появился один самолет, а за ним другой. Они пролетели над поселком. Мама потянула меня за руку.

– Отойди от окна! Если они начнут стрелять, ты порежешься о стекло или шальная пуля убьет тебя.

В этот раз самолеты пролетали над нашими головами, и я могла видеть пилотов, выглядывавших из своих кабин. От звука пролетавших самолетов дрожал дом.

Мой страх не мог одержать верх над любопытством. Разумом я понимала, какую опасность представляют эти визиты, но уж очень хотелось поближе рассмотреть эти самолеты, урчащие над нашими домами как разъяренные шмели. У меня не было никакого представления о том, чего хотят добиться эти летчики.

Однажды я увидела, как прямо на наш дом надвигается самолет. Он летел очень низко. Он становился все больше и больше, и, казалось, он вот-вот сметет наш дом с лица земли. Я замерла. Я знала, что самолет может уничтожить меня, и все-таки не могла пошевелиться. Я не могла даже вскрикнуть. Самолет пролетел в нескольких метрах от нашей крыши, и затем я услышала короткие хлопающие взрывы.

– Гранаты, – сказал Тарасик.

– Пойдем, Эммочка! – Мама схватила меня и прижала в угол рядом с обмазанной известью печкой. – Мы должны держаться подальше от окон, – сказала она, обхватив меня руками. Брат поспешил присоединиться к нам, и мама обхватила его одной рукой, и мы тесно прижались друг к другу.

Спустя некоторое время стало немного тише.

– Думаю, что лучше было бы укрыться в погребе у Пашки, – сказала мама. Она подняла нас на ноги и поспешила к двери. Затем она остановилась и возвратилась за одеялом. Вернувшись к двери, она стала открывать ее. Вдруг наш дом покачнулся от раздавшегося рядом взрыва. – Боже мой! – закричала мама. Она схватила нас опять за руки и потянула обратно в угол к печке. Вокруг нашего дома загрохотали взрывы.

Теперь, когда я не могла уже больше смотреть из окна, мне стало еще более страшно. При каждом взрыве я закрывала глаза и думала, что может быть в эту секунду нам придется умереть. Слышалась стрельба из орудий и винтовок. Самолеты. Пулеметы. Гранаты. Дрожа как лист под сильным порывистым ветром, я думала о том, когда же нас всех взорвут. Мы были напуганы и боялись много разговаривать.

– Ой, Боже! Боже мой! – стенала мама после каждого взрыва. Это были ее единственные слова.

Наш Жан только прибавляла нам страха. Мы привели его в дом, и во время каждого взрыва он метался из комнаты в комнату, стараясь спрятаться под мебелью и выл, почти как волк, кем отчасти он и был. Он забегал под кровать и затем начинал снова метаться.

– Прекрати! – кричала мама, но Жан был слишком напуган, чтобы повиноваться словам. Наконец мама схватила его за шею и увела в кладовку, которую заперла снаружи. Мы слышали, как он воет и ожесточенно царапает дверь, пытаясь вырваться наружу.

Мы сидели, сгорбившись в своем углу несколько часов. Казалось, что мы страхом распластаны по стене. В любой момент мы ожидали, что бомба разрушит наш дом. И странно, прижавшись к маме, я чувствовала себя в безопасности. С ней рядом я могла встретиться с чем угодно, даже со смертью.

Через окно в стене напротив я могла видеть кусочек неба. Перед глазами кружились самолеты, охотясь и стреляя друг в друга. Дом потонул в звуке разрывов бомб и автоматных очередей.

Наконец сражение подошло к концу и медленно наступила полная тишина. Казалось, что все по-неземному спокойно после столь ожесточенного завывания самолетов и разрывов бомб.

Мы в страхе ждали, опасаясь начала стрельбы орудий. Вместо этого, мы услышали, как у нашего дома проскрипели человеческие шаги. Вот теперь я испугалась по-настоящему. Встретить противника лицом к лицу было еще ужаснее. Кто эти пришельцы: немцы или русские? Что они с нами сделают? Может быть бросят в дом гранаты и взорвут его? Может быть они захватят дом и выгонят нас из дома на снег, оставив замерзать там на морозе?

Казалось, что время остановилось. Страх сковал наши мысли. Вдруг, кто-то постучал в дверь!

Тело мамы окаменело. Она не могла двигаться. Снова раздался стук, сильные толчки в дверь, раздававшиеся по всему дому. Жан зашелся лаем. Дверь была заперта. Они не могли войти, не сломав дверь.

Снова раздался звук.

– Откройте, пожалуйста! – услышали мы. Речь была русской.

Мама кое-как поднялась на ноги и подбежала к двери. Она поколебалась, но затем повернула замок и приоткрыла дверь на пару сантиметров. Я уцепилась за нее сзади и взглянула между ее ног в приоткрытую дверь. Там стояли два солдата. Щеки у них горели от мороза. Шинели и шапки-ушанки были покрыты корочкой льда. У одного из них в руках был котелок. Он протянул его маме.

– Матушка, не смогли бы вы подогреть его? – попросил он. Он обернулся и посмотрел назад в страхе, опасаясь преследования. – Мы умираем от голода, нам нужно чего-нибудь поесть. Мы сильно замерзли.

Мама замерла в страхе, и я инстинктивно почувствовала почему. А вдруг немцы увидят этих солдат? И солдаты и мы были для них мишенью. Но что могла сделать мама? Она должна была помочь соотечественникам, она искренне им сочувствовала. Может быть через пару лет и ее сын также будет стоять перед чьей-то матерью...

– Не стойте здесь. Заходите! – сказала она, схватила котелок и захлопнула дверь за солдатами. В прихожей они стряхнули с сапог снег, а мама направилась на кухню. Жан рычал в кладовке. Мужчины переглянулись, но не двинулись с места. В конце концов, что такое собака по сравнению с опасностью, окружавшей их?

Я следовала за мамой. Она поставила ведро на пол и положила в печь несколько поленьев и зажгла огонь. Она посмотрела в котелок и увидела замерзший ком, похожий на овсянку. «Ничего себе, – подумала я, – как могут они есть это?» Я внимательно посмотрела на солдат. Они растирали руки и разминали ноги, пытаясь прогнать холод, но их лица совершенно ничего не выражали.

Снова началась стрельба, только в этот раз она звучала на большем отдалении. Мама вздрогнула и уронила лучину, которую собиралась положить в огонь. Без сомнения, ей хотелось, чтобы солдаты ушли как можно скорее. Наконец, она взяла себя в руки и положила лучину в огонь и поставила котелок на печь.

Казалось пламя никогда не разогреет замерзший ком. Солдаты смотрели на него, но ничего не говорили. Я думала о том, что переживали сейчас эти солдаты. Надеялись ли, что выживут сегодня? Может быть они думали о своих матерях и любимых? Или же они подавили в себе все чувства, сосредоточившись только на выживании и истреблении немцев?

Наконец, овсянка стала таять. Мама взяла ложку и попыталась размешать ее. Через несколько минут она размешала ее в мягкую и липкую смесь. Затем один из солдат схватил котелок, и они устремились к двери. Мама пошла за ними, чтобы закрыть дверь. Они выбежали и побежали в сторону холма за нашим домом. Я посмотрела на маму и увидела на ее глазах слезы. Несмотря на страх, мама жалела их.

Мама прислонилась к двери и увидела, что я смотрю на нее.

– А что я могла сделать? – сказала она, покачав головой. – Они такие юные и голодные. Они же совсем еще мальчишки. Я должна была помочь им.

Я думала, что сейчас мама заплачет, но ее лицо опять стало спокойным.

Я взяла ее за руку и пошла вместе с ней в угол к печке. Я пыталась представить сражающихся солдат. Это должно было быть трудно: стоило только наступить на неутоптанный снег, как тело сразу же проваливалось по колено или даже по грудь. Должно быть, они очень устали. А что если они совсем выбьются из сил? Естественно, в таком случае они должны отдохнуть. Но это равносильно самоубийству, как говорит мама. Я представила себя, как солдаты замерзают в холодном снегу. Что при этом чувствует человек? Я согнула пальцы, которые уже окоченели от мороза – последствие обморожения прошлой зимой. И такое чувство будет по всему телу? Я содрогнулась при одной этой мысли.

Сражение продолжалось почти до вечера, когда стало смеркаться. Мы еще слышали одиночные выстрела из танковых орудий на большом расстоянии, но вокруг нашего дома было тихо. Грохот орудий надвигался теперь с противоположной стороны. Означало ли это, что немцы уже захватили нашу территорию? Мы не могли ничего определить.

Прошло пятнадцать минут. Еще полчаса. Мама нерешительно встала, чтобы приготовить нам поесть. И тут мы услышали скрип шагов по снегу. Мы замерли в страхе, но затем с чувством облегчения услышали: «Мария! Мария. Ты как?»

Мама подбежала к двери:

– Пашка, что ты здесь делаешь? Это опасно ...

– Ничего, ничего, – сказала она, входя в дом. – Я беспокоилась, что вы не пришли сегодня утром в погреб. Было бы лучше тебе с детьми остаться там на ночь.

– Я хотела прийти, но стрельба началась так внезапно. Мы не успели.

– Пойдемте сейчас, раз предоставился такой случай. Никто не знает, не начнут ли они снова, когда стемнеет.

Мама взяла меня на руки и сказала брату:

– Сынок! Выпусти собаку и возьми сушеных фруктов.

– Поторопитесь! – сказала Пашка, оглядываясь по сторонам. – Уже почти стемнело.

Мама укутала меня в свое пальто и одеяло, и мы вышли во двор. Тарасик закрыл дверь. Жан остановился и завыл, когда мы стали переходить через замерзший ручей. Затем он осторожно потрусил за нами.

– Оставайся здесь! – приказала мама и пес убежал в сарай. Он остался совсем один.

Несколько минут потребовалось нам, чтобы перейти дорогу, замерзший ручей и подойти к дому соседки. Погреб представлял собой, по сути дела, яму перед ее мазанкой. Над погребом была насыпана холмиком земля, и в этот холм была вделана дверь. Я никогда не была в этом «погребе», но знала, что в таких помещениях с грязными стенами обычно хранят молоко, сыр, сметану и другие продукты, которые надо держать в холоде.

– Осторожнее, – предупредила Пашка и открыла тяжелую деревянную дверь. Тарасик повернулся и стал осторожно спускаться по грязным ступенькам. Мама сняла меня с рук и последовала за братом. – Теперь ты, Эмма, –сказала Пашка и поставила меня на первую ступеньку. Я почувствовала руку мамы и с ее помощью осторожно спустилась вниз. Было всего шесть ступенек.

Оказавшись на грязном полу, я быстро осмотрелась. Горела только одна тусклая свеча. По обе стороны погреба стояли утопавшие во тьме лавки. Здесь уже сидела дочь Пашки, Люба с двумя детьми. Муж Пашки пытался согреться в углу. Мы с мамой сели вместе и Пашка закрыла дверь над нами и начала спускаться сама. В этой небольшой земляной яме нас было восемь человек, но нам не было тесно. Мама устала от страха и беспокойства. Она только и смогла, что прислониться к стене и закрыть глаза. Тарасик дал мне кусочек сушеного яблока, и я жевала его, устроившись рядом с мамой. Никто не разговаривал. Снаружи ничего не было слышно. Постепенно я уснула.

Когда я проснулась, вокруг было темно, и я подумала сначала, что я умерла. Затем я успокоилась, почувствовав дыхание мамы рядом со мной. Я опустила руку и потрогала грязный пол. Взрослые тихо разговаривали. До меня доносились обрывки фраз: «...немецкая оккупация ... партизаны ... выжить...мы должны помогать друг другу...»

Я закрыла глаза, но не могла определить, сплю я или бодрствую. В сознании еще стоял образ самолета. Я заглядываю в кабину, и летчик смеется, глядя на меня. Из самолета вырываются языки огня и с шумом проносятся всего в полуметре от крыши нашего дома. Затем вокруг нас забегали солдаты. Я слышала хруст снега от их шагов. Один из них ворвался в наш дом. Он был под три метра ростом. Он наклонился надо мной и вытащил пистолет, чтобы застрелить меня. Я застонала. Мама пошевелилась, и я почувствовала, как ее руки обнимают меня через пальто и кладут мою голову к себе на грудь. После этого кошмар исчез. Я расслабилась, и меня снова сморил сон. Рано утром я смутно вспомнила о том, что муж Пашки выбирался из двери погреба, чтобы проверить обстановку наверху.

После того, как он ушел, меня внезапно разбудил сильный лязг. Дверь погреба распахнулась, и вниз хлынул солнечный свет. Никто не говорил. Я посмотрела вверх и увидела черный сапог, затем другой. К нам осторожно спускался солдат. В его левой руке был фонарик, а в правой винтовка. Наверху стоял еще один солдат, направив на нас свою винтовку. Это были немцы. Я почувствовала волнение окружавших меня людей. Все перепугались и думали, что их сейчас расстреляют.

– Nur Frauen und Kinder hier.[1] – пробормотала Люба. Она очевидно умела немного говорить по-немецки. Солдат не обратил на нее внимания и осветил фонарикам лица всех сидящих.

– Здесь только женщины и дети, – повторила она.

Мои глаза неотрывно смотрели на винтовку другого солдата. Он на самом деле расстреляет нас? Луч фонаря опустился на лицо мамы, затем на мое, на мгновение ослепив меня, и затем перешел на других.

– Keine Soldaten oder Partisanen,[2] – сказал солдат и поднялся вверх по ступенькам, захлопнув за собой дверь. Мы снова оказались в темноте.

– Что он сказал, – спросила Пашка.

– Они ищут русских солдат или партизан, – объяснила Люба. – Он сказал, что здесь их нет.

Никто не осмеливался пошевелиться. Несмотря на то, что наверху сияло солнце, мы чего-то ждали.

– Итак, теперь нас по-настоящему оккупировали, –рискнул кто-то сказать.

– Думаю, что нам теперь придется учить немецкий, – ответил другой.

– Неужели все кончилось? Откуда нам знать, что стрельба не начнется снова? Немцев могут опять вытеснить.

– Нам надо подождать.

Мама молчала. Я еще немного подремала, размышляя о том, не услышим ли мы снова начавшееся сражение. Но шума не было. Не было слышно ни самолетов, ни орудий.

Где-то в полдень мы услышали у погреба шаги. Мы содрогнулись, когда распахнулась дверь погреба. Это был муж Пашки. Пашка поднялась по ступеням, чтобы подойти к нему поближе. Они вышли вместе, и я слышала скрип сапогов по снегу. Звуки пропали. Я напряженно ждала. Наконец мы услышали, как она идет обратно.

– Кажется, все спокойно, – сказала она.

Люба с детьми первой выбралась и отправилась к себе домой. Затем по ступенькам поднялись мама, Тарасик и я. Я заморгала глазами на выходе. После такого сражения казалось, что наверху все должно быть окутано тьмой, но на солнце сиял снег, было светло и тихо. Казалось, что ничего вообще и не было, как если бы это был дурной сон. Мама взяла меня на руки и понесла домой. Впереди нас бежал Тарасик. Когда мы подошли ближе к дому, мы увидели, что он ласкает Жана, который теперь радовался нашему появлению.

Дома, Тарасик разжег печь. Мама дала мне сухари.

– Я должна проверить бабусю и дядю Алешу, – сказала она. – Я должна посмотреть, как они пережили эту ужасную пальбу.

День уже подходил к концу, и мы не были уверены, безопасно ли сейчас отправляться куда бы то ни было. Мы прижались к печке и постарались уснуть.

На следующий день мы не выходили из дома, вдалеке слышалась канонада. Стрельба из орудий стала редкой, но мама не хотела рисковать. На следующее утро мама укутала меня и дополнительно завернула в одеяло. Стоявшему сзади Тарасику мама велела принести небольшие санки, которые когда-то купила. Я была слишком тяжелой, чтобы нести меня полкилометра до дома бабушки, а санки были достаточно велики, чтобы я могла на них сесть.

К бабушкиному дому надо было идти на северную часть поселка. Вдоль дороги я заметила необычные следы. Это не были обычные следы от колес или саней. Казалось, это были следы от колес поезда, глубоко продавивших снег. Я с любопытством искала глазами следы битвы, произошедшей два дня назад. Было несколько таких следов: следы от пуль в стенах домов, отпечатки сапогов солдат. У одной хаты в стене была огромная дыра и покосилась крыша. Прошли мы и мимо небольшого, измазанного грязью грузовика, врезавшегося в дерево. Я ожидала увидеть тела погибших, но их не было видно.

По дороге нам встретились всего два человека. Большинство жителей поселка сидели по домам. Мы были почти уже у дома бабушки, как маме повстречалась знакомая женщина. Это была соседка, жившая рядом с бабушкой.

– Мария Денисовна! – закричала она. – Мария, мне так жаль. Она подбежала к удивленной маме и обняла ее.

– Вера, что случилось? – спросила мама, обнимая Веру. – О чем ты говоришь?

– Ты что, ничего не слышала?

– О чем не слышала?

– Извини, Мария. Я думала, что ты уже знаешь. Вчера твою маму убили ... Сражение уже кончилось, но какой-то идиот в немецком танке выпустил очередь наугад по дому. Не было никакой причины в этом ...

Речь женщины превратилась в бормотанье; мама не могла более ее слушать. В шоке она повернулась в сторону дома своей матери, видневшегося чуть выше по дороге. Новость ошеломила ее, и мама молчала. Мне отчаянно хотелось взглянуть в лицо мамы и увидеть, что же она чувствует, но она быстро пустилась вперед, волоча за собой мои санки.

Через несколько минут мы были у дома. В дверях нас встретил дядя Алеша. Я увидела в его глазах слезы, он обнял маму и долго не отпускал ее. Затем, он снял меня с санок и занес в дом. Потребовалось некоторое время, прежде чем мои глаза привыкли к темноте дома, который казался еще более темным по сравнению с ярким солнечным светом, отражавшимся на снегу. Я заметила своих старших двоюродных братьев и сестер. Каждый из них подошел к нам и сначала обнял маму и затем меня. Последней была моя двоюродная сестра Тося. Ее присутствие успокоило меня, хотя она также была печальна и молчалива.

Я посмотрела на стол. Там лежала моя бабушка, одетая в потертую серую шерстяную юбку, серый шерстяной свитер и платочек, который она постоянно носила на голове. Мама могла только стоять и смотреть. Я смотрела на маму, не зная, что думать или что делать. По ее щекам текли слезы. Она подошла ближе и провела рукой по лицу своей мамы и покачала головой.

– Что произошло? – спросила она спокойно своего брата.

Он показал на стену, и я посмотрела в сторону, куда он показывал пальцем. В доске была дюжина дырок.

– Мы все были в задней комнате. Бабушка стала настаивать, чтобы приготовить нам что-нибудь поесть и зашла в эту комнату... Пулеметчик (кто знает, о чем он думал?) ... Я слышал, что они хотят с корнем вырвать сопротивление. Ну вот, он и выстрелил по дому. Одна из пуль попала в нее...– мой дядя покачал головой и заплакал. – ... Мы попытались помочь ей.

Он указал на пятно на полу, и в первый раз я увидела озерцо застывшей крови. От него, кровавая полоса тянулась к центру комнаты.

– Она не сразу умерла ... дотянулась до кресла ... с детьми истерика...

– Мамочка моя, – прошептала мама. – Покойся с миром.

– Так глупо... Ей было только семьдесят, и она была здорова. Она могла бы прожить еще десять-пятнадцать лет.

– Да, но что бы это была за жизнь? Теперь ей не придется страдать. Теперь она счастлива. – Мама снова обняла брата и затем спросила, – Что мы теперь будем делать?

Плечи дяди опустились, когда он подумал о последствиях.

– Что теперь я буду делать с детьми? Кто теперь останется со мной?

Он выглядел сокрушенным, и его лицо выражало безнадежность. Бабушка была и поваром, и работала в огороде, и была настоящей матерью для пяти дочерей дяди.

Остаток дня был охвачен суетой. Каким-то образом на следующий день о смерти бабушки узнали все. Со всего поселка начали приходить люди. Пришли дядя Коля и дядя Филя, родственники моего отца, а также соседи, любившие и уважавшие бабушку. Пришел Тарасик: кто-то пошел и предупредил его. Я пошла за мамой в спальню бабушки, где стоял старый деревянный сундук. Мама открыла его и вытащила лучшую бабушкину одежду. Взрослые всегда хранили один комплект лучшей одежды для торжественных событий, чтобы пойти на свадьбу, в церковь (если она еще действовала), и самое главное, хранили его для своих собственных похорон. Мама одела бабушку в такую одежду.

Я смотрела в окно и наблюдала за тем, как дядя копает в снегу яму перед домом. Земля была застывшей, и надо было подождать до весны, чтобы выкопать настоящую могилу для бабушки. Затем женщины завернули тело в одеяло, и мужчины осторожно вынесли его во двор и положили в яму. Мы спокойно наблюдали за тем, как дядя засыпал яму землей и снегом и затем водрузил грубый крест над могилой. Две старые женщины склонили головы и шептали слова, которые никто не мог разобрать, и осеняли себя крестными знамениями. Я видела, как это делали и раньше, но не понимала значения всего этого. Все плакали. После того, как мы вернулись в дом, взрослые еще раз обнялись.

По традиции, сразу же после похорон, накрывался стол. В этот раз на столе была каша, фруктовый компот и хлеб. Это было все, что смогла собрать семья с помощью соседей. Я сидела за столом с моими двоюродными сестрами. У каждого из нас была деревянная ложка и мы по очереди ели из большой тарелки, стоявшей на середине стола. Почему-то сейчас мы, дети, не спорили о том, чья очередь была зачерпывать ложкой. В таких случаях было хорошо ощущать себя частью одной большой семьи.

В этот день мы поздно возвратились дома. Солнце уже зашло. Я внимательно наблюдала за мамой. Было ясно, что она остро переживает потерю своей мамы, но все свои чувства она хранила при себе. Она ничего не сказала, не сделала ничего, чтобы показать свое горе, только раз из ее глаз скатились по щекам несколько слезинок. Может быть это было потому, что она думала о нас, ведь у нее было двое детей, о которых надо было заботиться и которых надо было кормить. Или, может быть, она была слишком шокирована произошедшим. У нас не было никакого представления о том, что ожидать от немецкой оккупации. Может быть, мама понимала, что сдержать свои эмоции –значит выжить.

Мама и люди, жившие в Дружковке, были простыми, смирными людьми, и эти люди принимали каждый следующий день без ропота. Война была лишь еще одной невидимой тяжестью, обрушившейся на них. Времени для жалости к самим себе не было: на карту было поставлено выживание.

Поделитесь ссылкой на статью с друзьями в соцсетях. Божьих Вам благословений!

Предстоящие события

No events found
You are here:   ГлавнаяБиблиотекаПрозаДО СВИДАНИЯ не значит ПРОЩАЙ11. Зима 1941-42
Яндекс.Метрика pukhovachurch.org.ua Tic/PR Настоящий ПР pukhovachurch.org.ua Рейтинг@Mail.ru