17. Вагоны для скота. Весна 1943

Создано 14 Октябрь 2015 Автор: Эми ДЖОРДЖ Категория: «До свидания» не значит «Прощай»
Просмотров: 834
Печать

М
ама сновала по дому.

– Сынок! – разбудила она брата, решившего поспать подольше. – Сынок, в этот рюкзак можно нагрузить еще больше фруктов. Поднимайся и наполни его сейчас же!

– Мам, я еле-еле могу поднять его! – запротестовал Тарасик.

Мама вошла в комнату.

– Никаких споров! Мы должны взять всю еду, которую только сможем унести. Поднимайся и за работу!

Тарасик невнятно что-то пробурчал и спотыкаясь вышел из комнаты. Я слышала, как он тащил рюкзак к двери в кладовку. Я сняла ночную рубашку, втиснулась в поблекшее платье, спокойно обошла суетящуюся маму и нахмурившегося брата и побрела к выходу. За дверью прижались друг к другу два маленьких котенка. Я подняла их и держала на коленях, в то время как солнце начало возвещать о своем восходе, осветив ясное и чистое небо. От деревьев струился легкий туман испарявшегося инея.

Сколько весен и лет встречала я утро нового дня на этом крыльце? Я впитывала в себя рождение еще одного дня. «Почему нас должны увезти?» – думала я. Это был единственный дом, который я знала. После тех памятных дней настоящих военных действий, вот уже целый год это было самое мирное место. Я не могла представить себе жизнь где-либо еще. «Будет ли Германия похожа на это место?» – задумалась я. – «Будут ли у меня там друзья?» Мне по-настоящему хотелось иметь друга. Котята были хорошенькими, но они не могли разговаривать, хотя и принимали всю любовь, которую я только могла им дать. А как же природа? Будет ли там место, где я могла бы побродить? Я любила запах цветов, деревьев, земли. Я даже любила маленьких дождевых червей и жуков. Ну, конечно, уж они там будут.

Знала ли я, что больше никогда не увижу этого места? Сегодня я не могу с уверенностью сказать, о чем думала тогда семилетняя девочка. Но знаю, что я впитывала каждую картину, каждый звук, как если бы я это все видела и слышала в последний раз.

– Эммочка, иди сюда кушать! – Мамин голос дрогнул. Я поставила котят на землю, вбежала в дом, съела немного каши и заторопилась обратно во двор.

Топот копыт приближался все ближе и ближе. Старый друг нашей семьи, Лука Дикий, подъезжал из поселка к нашему дому. Его крестьянская лошадь тянула за собой небольшую бричку. «Тпруу!» – закричал он, останавливая лошадь. Он развернул лошадь так, чтобы бричка стала передом к дому. Затем он подошел ко мне.

– Доброе утро, Эммочка!

Я посмотрела на него и кивнула головой.

– Мы будем скучать без тебя, – сказал он, погладил меня по голове и зашел в дом. Я последовала за ним. Тарасик и мама нервно суетились, собираясь в дорогу.

– Он слишком тяжелый! – жаловался брат, показывая на рюкзак.

– Тебе придется нести его, сынок! – отвечала мама. –Ты же сильный мальчик!

На самом же деле он был настолько тощим, что можно было все ребра пересчитать.

Я заглянула в заднюю комнату, где мы спали. Здесь была простая обстановка: кровать для Тарасика, еще одна –для мамы и меня и третья кровать принадлежала сестре, когда она жила с нами. В этой комнате была также глинобитная печь, обогревавшая зимой весь дом. Я заглянула в горницу и кухню. Стол, несколько стульев. Несколько полок. Радиоприемник, которым не пользовались много лет, так как у нас было отключено электричество. Черный диван с деревянной рамкой, в которую было вделано небольшое зеркало в середине спинки. Мне нравилось смотреться в него, так как в доме не было больше никаких зеркал. Все это были весьма скромные вещи, и все-таки их было гораздо больше, чем у многих людей в поселке, так как у отца была солидная профессия.

– Время отправляться! Эммочка, пойдем!

Маме никогда не приходилось кричать на меня, но в этот раз я заколебалась. Мне было трудно сдвинуться с места. Самое дальнее для меня путешествие я совершила в Сталино, находившееся в сорока километрах от моего дома, чтобы навестить сестру, которая училась в институте. Мне казалось, что Германия должна быть примерно на таком же большом расстоянии.

Тарасик с Лукой уже ушли, и я могла видеть следы от тяжелого рюкзака, который брат волочил по дорожке. Вдвоем они забросили мешок на бричку. Мама шла за ними, неся большой узел с пожитками и отцовский кожаный портфель, в котором лежали фотографии и наши документы. Никто никогда не уезжал из дома без документов. Наши свидетельства о рождении были самыми важными документами.

Я сошла с крыльца, сказала котятам «до свидания» и бегом отправилась к своим. Тарасик сидел впереди рядом с Лукой. Мама помогла мне взобраться, и мы с ней сели позади в бричке, лицом к дому. Котята играли и бегали друг за другом, несмотря на то что я покидала их. Мне хотелось кричать, плакать, но из горла не вырвалось ни звука. Внутри я чувствовала себя опустошенной, сердце болело. Никогда еще я не испытывала такого беспокойства.

Бричка начала двигаться. Мама взяла меня за руку, и я посмотрела ей в лицо. Она уже попрощалась с дядей Алешей и другими родственниками. Глаза ее увлажнились, когда она посмотрела на то, что было ей домом на протяжении многих лет. Я также обернулась назад. Дом уже выглядел совсем небольшим, деревья заслоняли его. Странно, что я никогда не видела свой дом на таком расстоянии. Затем бричка сделала поворот, и дом скрылся из виду.

Несмотря на теплое утро, я озябла, когда мы ехали через наш небольшой поселок. Прижавшись к маме, я чувствовала себя как промокшее маленькое животное, вцепившееся в обломок доски, который несет бурный поток. Теперь мы плыли по течению, куда бы не забросила нас жизнь. Мы плыли по течению с тысячами других обломков деревьев, причем на каждом сидел его обитатель. Что за сила гнала нас от наших жилищ? Сила, которую мы не могли изменить никоим образом.

Мы снова ехали по сельской местности. Деревянные колеса запряженной брички подскакивали на немощенной грязной дороге. Было очень много кочек и ям, бричка же не могла смягчать удары. Мы медленно проехали мимо колхозов, в которых еле-еле были заметны признаки жизни. Нас обогнал грузовик, обдав нас грязью. Мы медленно двигались вперед и через час оказались в Константиновке на станции...

Здесь все находилось в движении. Длинный поезд полностью состоял из грубых ящиков-вагонов, двери были открыты, и я могла видеть людей, сидящих на полу вагонов. «Так перевозят животных», – подумала я. Я ездила только один раз на поезде, в Сталино, но тогда мы сидели на скамейках. Неужели мы и вправду поедем на таком поезде? Люди тысячами собрались вокруг станции. Немецкие солдаты патрулировали район, следя за тем, чтобы люди, которые садились на поезд, не ушли от него далеко.

Лука Дикий снял меня с брички и помог сойти маме. Тарасик сражался с рюкзаком с сушеными фруктами. Он попытался закинуть его на плечо, но не сумел. Наверное, рюкзак весил не менее пятидесяти килограмм.

– Может быть кто-то поможет мне понести этот рюкзак? – пробормотал он.

– Пожалуйста, сыночек, я прошу тебя, донеси его до поезда, – ответила мама. – Этот рюкзак спасет нас на протяжении всей дороги. Она попрощалась с Лукой, повернулась и направилась к поезду. Каким бы не было наше будущее, она мужественно была готова встретить его.

Солдат с винтовкой приказал нам сесть в определенный вагон. Оказалось, что там почти не осталось места. Мама помогла Тарасику погрузить мешок на пол товарного вагона. Он взобрался вперед, взял у мамы узел и помог нам взобраться в вагон. Я увидела, что люди расположились каждый на своем месте у стен или в центре вагона. Они не пошевелились, пока мы не начали устраиваться на небольшом свободном участке. Люди начали сдвигаться, освобождая место, чтобы мы могли расположиться лежа.

Знакомых лиц не было. Все были похожи друг на друга в своей грубой одежде. Большинство из них было крестьянами в простой изношенной одежде. Было две молодых пары со своими престарелыми родителями, одинокие престарелые пары, одинокие женщины в платках и несколько девочек-подростков. Я была единственным ребенком. Все были простыми люди с простоватой речью и поведением. Мама немного покосилась, когда услышала ругательство, произнесенное, пока мы устраивались на полу.

Мама быстро устроила нас. Рюкзак и узел стали подушками, на которые можно было прислониться. Через несколько минут нам пришлось потесниться, так как в вагон забрались еще несколько человек и спотыкаясь расположились между узлами и телами других пассажиров. Вскоре вагон был забит до отказа. Не хватало места, чтобы вытянуться в полный рост, маме и Тарасику пришлось подгибать ноги.

Мы ждали. Солдаты снаружи отдавали приказы и втискивали людей в товарные вагоны. Никто из нас не говорил по-немецки, но каким-то образом мы понимали происходящее. Мы были рабами, рабы же должны молчать. Рабы должны были похоронить свои надежды, мечты и права. Нас загнали как стадо коров, которое везли продавать на рынке. В вагон мы были загружены как какое-то оборудование. Создавалось такое впечатление, что если какая-то часть этого оборудования сломается, то ее можно будет с легкостью выкинуть и заменить другой. Все было четко организовано.

Вскоре, после полудня, деревянные двери вагона закрылись. Мы слышали, как завинчивали болт, запиравший нас снаружи. Теперь свет в вагон поступал из маленьких окошек, расположенных по четырем углам вагонов. Мы были заключенными. Я почувствовала опять тиски беспокойства, которые не оставляли меня всю зиму, когда я была пленником в своем собственном доме. Я пододвинулась ближе к маме, стараясь отогнать от себя это чувство. Я стала думать о котятах, вольно игравших около нашего дома. Я никогда еще не была сжата таким количеством народа. Я хотела быть свободной, как и мои маленькие друзья Серый и Желтый. Я смотрела в лицо маме, ожидая увидеть там страх, которые еще более усилил бы мое беспокойство, но вместо этого я увидела спокойствие: ведь с ней были оба ее ребенка, мы были вместе и могли ободрять друг друга своим присутствием.

– Мама, я хочу есть, – сказал Тарасик.

Мама открыла рюкзак, и каждый из нас зачерпнул пригоршню сухих фруктов. Стало очевидно, что тяжелое ярмо, на которое жаловался мой брат, будет очень и очень полезным для нас. Я положила сухих вишен в рот и долго держала их там. Затем я взяла сушеное яблоко. Еда немного меня успокоила.

Через несколько минут поезд содрогнулся и начал двигаться, набирая скорость. Так как окна были очень высоко, я не могла видеть, куда мы направляемся. Покачивание вагона и стук колес постепенно убаюкали меня, и я погрузилась в сон.

Я проснулась в первый раз, когда поезд остановился. Было уже поздно, свет слегка пробивался через окошко. Дверь приоткрылась, кто-то протянул нам ведро воды, и затем дверь захлопнулась снова.

Вода напомнила нам о жажде. Одна женщина попыталась пролезть через нас, но несколько рук стали удерживать ее. Кто-то кричал и ругался. Бабушка рядом с дверью сразу же вызвалась быть раздавальщицей. «Тихо! Все получат понемногу», – объявила она, отталкивая нетерпеливую женщину. Кружкой она зачерпнула воды в ведре и подала соседке. Когда кружка возвратилась, то она снова наполнила ее водой и подала следующей женщине, и так, пока весь вагон не получил свою порцию воды.

Вода напомнила мне еще об одной нужде.

– Мама, – прошептала я, – я хочу пойти в ...

Одна из соседок поняла, что я имела в виду.

– Нужно воспользоваться ведром, – сказала она и указала на ведро, стоявшее у двери. Я покачала головой. Я не собиралась отправлять свои потребности у всех на виду. Это уже было слишком. Женщина с сочувствием сказала: «Тебе надо привыкнуть к этому. Это все, что у нас есть». И все-таки я решила подождать еще немного.

Без сомнения, и других одолевали подобные мысли. Каким образом нам выйти из этой деликатной ситуации?

Люди испытывали чувство стыда. Наконец одна из женщин подняла одеяло и попросила: «Подержите кто-нибудь его для меня!» Несколько женщин последовали ее примеру, используя одеяло, как ширму.

Поезд вновь набрал ход. Я огляделась вокруг и увидела, что большая часть людей пыталась уснуть. Делать было нечего, и, кроме того, сон был также способом отключиться от чувства неуверенности и безнадежности ситуации.

Рано утром поезд замедлил ход. Я прислушалась и услышала грохочущие звуки, которые мы слышали год назад рядом с нашим домом. Война! Где рядом шло сражение. Поезд дрогнул и остановился, издавая пронзительный визг, и мы все покатились на соседку впереди нас. В углу несколько мужчин подняли одного из пассажиров, чтобы он мог выглянуть в окно.

– Не очень-то много видно, – сообщил он. – Кажется, что впереди повредили путь.

– Партизаны! Снова они, – прокомментировал кто-то.

Мы знали, что партизаны старались доставить большие неприятности немцам при каждом удобном случае.

Наблюдатель опустился на пол, и мы стали ждать. Через час или около того, солдат отвернул болт и открыл наполовину дверь. Он заглянул в вагон и показал на двух мужчин в углу: «Sie, sie. Kommen sie her».[1] Двое мужчин выбрались из вагона. Дверь осталась открытой, и женщины могли наблюдать, что происходит снаружи.

– Они раздают инструменты мужчинам, – сказала женщина, сидевшая рядом с нами. – Похоже они собираются ремонтировать пути.

Несколько человек воспользовались остановкой, чтобы сойти с поезда и отправить свои естественные потребности.

– Тебе предоставляется возможность, – подтолкнула меня соседка, – они не станут тебя трогать, если ты не будешь отходить далеко от вагонов.

Мы с мамой вышли из вагона и быстро присели за кустами. Я не чувствовала себя спокойно вне вагона. Разрывы были более слышны вне вагона и устрашали еще больше.

После того, как мы вернулись в вагон, нам пришлось сидеть еще несколько часов. Когда поезд тронулся в вагон забрались мужчины, измотанные после работы. У одного из них были окровавленные руки. Через пару часов поезд остановился, и в вагон затолкали еще больше людей. Теперь каждый вагон был заполнен до отказа. Если бы еще в вагон забралось несколько человек, то нам уже не хватило бы места, чтобы как-то прилечь на полу.

Движение не было равномерным. Иногда мы стояли, пропуская другой поезд. Иной раз приходилось ждать, пока отремонтируют путь или мост. Если мы останавливались вне города или деревни, то нам позволяли выходить из вагонов. Я научилась ценить глоток свежего воздуха, когда была возможность выходить. В вагоне установилась тяжелая атмосфера. Запах пота от людей, спрессованных вместе и не имевших возможности помыться, становился все более и более омерзительным. Женщины не могли следить за личной гигиеной. Запах пота и дурное дыхание заставляли меня отворачиваться от людей. Свежего воздуха для дыхания не было. Ведро, служившее общественной уборной, только ухудшало и без того прогретую, удушливую атмосферу. Когда поезд останавливался, то в первую очередь выносилось это злополучное ведро.

Я стала думать о том, удастся ли нам когда-нибудь помыться. Кто знал, когда мылись в последний раз люди в вагоне? Может быть они уже грязными были посажены в вагон. Горячая вода, мыло, полотенца – все это было роскошью. Война прекратила поступление всех этих товаров в наш поселок. Я думала о том, что стоило для нас помыться. В Дружковке я считала это само собой разумеющимся. В нашей семьи все начиналось со сбора дождевой воды в деревянную бочку. Наполнялись два ведра и приносились в дом. В доме на печи (если конечно нам удавалось добыть немного дров или угля) грелась вода. Затем она выливалась в металлический таз. Затем вся семья мылась по очереди в этой воде. Сначала самые маленькие дети, затем остальные ребята и, наконец, родители. Нормой было одно купание в неделю. Утренний туалет совершался у реки или колодца.

На следующий день нашего путешествия я спросила:

– Мы уже в Германии?

– Думаю, что нет, – ответила мама, неторопливо причесывая мои волосы и заплетая две косички.

– Скорее всего мы едем через Польшу, – сказала соседка.

Это название ничего для меня не значило.

– Что такое Польша? – спросила я.

– Это страна между Россией и Германией, – ответила мама.

– Немцы сначала захватили Польшу, а потом завоевали нас, – объяснила соседка.

Большую часть времени в вагоне мало кто разговаривал. Подозрительность настолько долго впитывалась людьми в Советском Союзе, что люди не были особенно разговорчивыми. Иногда кто-то задавал вопросы типа «откуда ты будешь?» Но вообще разговоры заводились по необходимости, а не от желания поговорить. Мы настолько привыкли не доверять людям вокруг нас и боялись того, что неосторожно слетевшее с уст слово повлечет за собой визит НКВД в ночи. Этот страх не так-то просто было перебороть.

Наступила вторая ночь. На третий день мама вытащила расческу, расплела косы и начала любовно причесывать мои длинные белые волосы. Затем она внимательно осмотрела кожу на голове, вытаскивая оттуда все, что туда могло попасть. Она узнала, что у кого-то в вагоне есть вши, которые при близком контакте переходили на других людей. Она чуть не заплакала, когда в моей одежде и волосах обнаружила вшей. От них невозможно было избавиться и постепенно они расползлись по всем пассажирам вагона.

Было много остановок, но поезд больше не принимал пассажиров. Пару раз мужчинам из вагона приказывали ремонтировать пути. Мама поделилась сушеными фруктами с нашими соседями. Она также обменяла фрукты на буханку черствого хлеба, которую разделила между нами. Это немногое и вода – это было все, чем мы могли подкрепить свои силы.

На пятый день мы приблизились к станции. Определить это мы могли по блужданию поезда по многим путям. Поезд снизил скорость и стал маневрировать по путям. Мужчины, наблюдавшие из окон, сообщали, что мы приближаемся к какому-то комплексу зданий. Мы проезжали через туннель и мимо зданий, и они отбрасывали странные тени внутри нашего мрачного вагона. Поезд заскрежетал и остановился, и мы услышали крики и шум толпы.

– Думаю, что нам придется здесь сойти, – сказал мужчина, стоявший на плечах своего друга.

– Вы можете определить, где мы находимся? – спросил кто-то.

– Я уверен, что мы в Польше, – ответил тот, – но я не уверен в каком месте.

Дверь приоткрылась, и раздался крик солдата: «Alle raus, schnell! Schnell!»[2] Нам не было нужды понимать слова, мы знали, что нам надо поторопиться и выходить из вагона. Солдат помахал рукой, показывая нам, куда нам следует идти. Я сидела на краю вагона, и кто-то протянул мне руку, помогая мне спрыгнуть с поезда на платформу. Я схватила маму за руку, чтобы не оказаться оторванной от нее в бегущей толпе.

Внезапно мама истерически закричала:

– Нет! Остановитесь! Вы забрали мои документы!

Я увидела человека, бежавшего с нашим кожаным портфелем. Он расталкивал людей и стремился пробраться через толпу.

Не спуская глаз с вора, мама быстро приказала мне и Тарасику:

– Стойте здесь и никуда не отходите! Затем, превозмогая усталость, она побежала за вором.

Толпа расступилась, пропуская ее, и затем скрыла ее от нас.

– Вор! – кричала она. – Это мои вещи, отдай их обратно!

Страх приковал нас к платформе. Я стремилась не упустить маму из поля зрения, но под толчками толпы я потеряла ее. Тарасик стоял, замерев, вцепившись в свой рюкзак мертвой хваткой. Наш узел стоял у моих ног, и я крепко схватила его руками за завязанный конец. Все наше имущество находилось в этом рюкзаке и узле. Мы не хотели их потерять! Пока мы ждали, внезапный страх охватил меня. А что если мама не сможет найти нас! Что мы будем тогда делать?

Надзиратели уже строили толпу в колонну. Нас подтолкнули и зашвырнули в толпу. «Schnell! Schnell!» –кричали солдаты, показывая винтовками направление, в котором надлежало двигаться. Мы должны были двигаться, но мама строго наказала нам стоять на месте!

Кому надо было подчиниться? Страх сковал мое горло. Мне хотелось кричать, но я была настолько испугана, что мой раскрытый рот не мог издать ни единого звука.

Я не знаю, как долго я так простояла. Картина застыла в моем сознании, как стоп-кадр. Затем я увидела голову моей мамы в платке, которая двигалась вперед, что-то прижав к своей груди. В этот момент от облегчения я заплакала.

– Все хорошо, доченька, – старалась утешить меня мама. – Все хорошо. Документы у меня, ничего не пропало.

Я вцепилась в маму, как если бы хотела силой убедиться в том, что она меня не оставит. Мои чувства успокоились, и я почувствовала гордость за маму. Я ощутила уверенность, что она никогда не позволит воспользоваться своим бедственным положением. У нее был прямо-таки животный инстинкт, предсказывавший опасность. Она чувствовала опасность и предпринимала все необходимые меры, чтобы выжить и защитить своих детей. Этот инстинкт, эта решительность придавала уверенности в этой смятенной человеческой толпе.

Толпа медленно направлялась к отгороженным зданиям. Я посмотрела вверх и увидела солдат по обе стороны входа, ударами прикладов выравнивавших людей в колонну. Мы протиснулись в ворота и затем направились к похожим на амбары строениям. Я не видела там окон, за исключением небольших окошек на самом верху по центру каждого здания.

Колонна остановилась, и мы увидели, что солдаты начали разделять толпу, предписывая каждому свой барак. Когда мы подошли поближе, я услышала счет: «Ein, zwei, drei, vier, fünf ... zehn”. Людей разделяли на группы по десять человек и разводили по баракам. Женщины и дети отходили в одну сторону, мужчины в другую, в открытое поле. Тарасика отправили к мужчинам.

Внутри бараки были похожи сараи, предназначенные для лошадей и других животных. Потолок был сделан из деревянных балок, к стенам же были прикреплены полки в четыре яруса. Люди занимали место на полках. Наш барак быстро наполнялся, и мама быстро заняла первую подвернувшуюся полку. На этих грубо отесанных досках нам придется спать вдвоем.

В бараке разговор был гораздо более оживленным, чем в поезде. Я чувствовала беспокойство, охватившее людей в комнате. Почему мы оказались здесь? Что они с нами сделают? Будем ли постоянно спать на этих голых досках, боясь занозиться, поворачиваясь на другой бок? А как насчет пищи? Наверняка они будут кормить нас. Мама предположила, что это был просто перевалочный пункт, так как мы были в Польше, а мама знала, что конечный пункт назначения был в Германии. Но вопросов никто не задавал.

Как и в поезде, я прижалась к маме и попыталась уснуть. Рюкзак стал подушкой и неотесанные доски – матрасом. Как и раньше, сон стал средством отгородиться от страха.

На следующее утро мы снова услышали солдат, приказывавших подниматься: «Schnell! Schnell!» Между полками на пол поставили большой бак с водянистым супом. Люди выстроились в колонну на раздачу, держа в руках разную посуду, которая только могла у них найтись. Когда один бак опустел, то сразу же принесли еще один.

Затем нас снова согнали в колонну и направили в сторону железнодорожной станции. Тарасик присоединился к нам.

– Я спал хорошо! – сказал он обрадовано. – Как у вас дела? Он сказал, что мужчин заставили спать на еловых ветках на земле. – Они гораздо лучше пахнут, чем вонючий поезд.

Опять нам не пришлось выбирать место. Солдаты заполнили вагон, закрыли дверь и стали загружать следующий вагон. Когда подошла наша очередь, мы вскарабкались в вагон и нашли место у стены напротив двери.

– Давайте держаться подальше от щелей, – сказала мама. – Не хватало нам еще подцепить простуду в этой обстановке.

– Знает кто-нибудь, где мы находимся? – спросила женщина рядом с нами.

– Перемышль, – ответил кто-то. – Мы в центральной Польше.

Солдаты торопились. Они всегда торопились, хотя мы и не понимали почему. Когда поезд загрузили, он начал двигаться со станции. Вскоре мы ехали по сельской местности. Передвижение было таким же, как в России. Поезд проходил определенное расстояние, останавливался, немного стоял и затем опять возобновлял движение. В пустынных местах солдаты снова позволяли нам выходить наружу. На одной из таких остановок Тарасик отошел немного дальше, так как не хотел, чтобы все наблюдали за тем, как он отправляет естественные потребности. Вскоре мы с мамой опять залезли в вагон, и он начал трогаться еще до того, как солдаты закрыли двери. Я испугалась: а где же Тарасик?

Двери закрыли и поезд начал набирать скорость. Я была в ужасе.

– Мама, мы не можем уехать без Тарасика!

Мама также была взволнована, но она обняла меня и сказала:

– Наверное он одном из вагонов. Скорее всего он запрыгнул в ближайший из вагонов, когда поезд стал трогаться. Объяснение мамы было логичным, но оно не убавило волнения. Я тихо плакала, а она гладила меня по голове.

Я пребывала в таком несчастном состоянии несколько часов, пока двери не открыли в очередной раз.

Брат быстро вскарабкался в вагон. Мамино заключение оказалось верным. Когда поезд начал двигаться, он вскочил в ближайший вагон рядом с нашим. Как я рада была увидеть его вновь!

Мы въехали в Германию за время нашего второго путешествия, длившегося четверо суток. Уже прошло девять суток с тех пор, как мы покинули Украину. Никто из нас за это время не мылся. У одной из женщин началась менструация, и у нее не было никаких средств гигиены. Мама дала ей несколько тряпок, чтобы как-то облегчить ее неудобное положение. Все страдали от вшей. Казалось, что они распространились повсюду: в складках одежды и особенно в волосах головы. Дома мама тщательно мыла мне голову раз в неделю, причесывала и проверяла кожу на предмет вшей. Но теперь мои волосы оставались немытыми на протяжении двух недель. У многих волосы засалились и не было расчесок. Люди расчесывались пальцами, стараясь выцарапать нежеланных насекомых.

Наконец, мы прибыли на конечный пункт назначения. Двери открылись. Солдаты приказали всем выходить. Когда мы медленно стали выходить из вагона, стало ясно, что мы все истощены. Недостаток пищи и ужасные бытовые условия измотали нас. Тем не менее, мама решительно сжимала портфель, стараясь предотвратить кражу, как это случилось в Польше. Здесь люди уже не бежали. У многих на изнуренных лицах блуждал отсутствующий взгляд. Мы были как стадо некормленого скота, ожидавшего движения в указанную сторону.

Сначала Herren[3] построили в одну колонну, Frauen[4] же в другую. Приказ передали по толпе, и мужчины отделились от женщин. Нас погрузили в большие, открытые грузовики и отвезли на небольшое расстояние в лагерь, состоявший из примитивных деревянных бараков, обнесенных колючей проволокой. «Зачем здесь колючая проволока?» – подумала я. – «Чтобы никто не смог зайти снаружи? Или чтобы никто не убежал? Конечно же не для этого! Все такие уставшие и голодные. Кто может попытаться убежать?»

На въезде в лагерь нас сгрузили с машин и повели по коридору из колючей проволоки с подключенным к ней электричеством. Внутри лагеря колонну мужчин отделили от женщин. Я смотрела на Тарасика, как он удаляется из поля зрения, но уже не чувствовала такого беспокойства, когда поезд отправился без него. По крайней мере, я знала, что он с нами, в одном лагере.

Каждому человеку присвоили номер и послали в барак, где мы с мамой оставили наш узел и остатки сушеных фруктов. Затем нас повели в большой зал. Приказы отдавались на немецком, и знаками показывалось, в каком направлении следует идти. Одна из женщин-немок, работавших в лагере, начала расстегивать свою блузку, показывая, что нам всем следует раздеться. Она показала, что одежду надо сложить по обе стороны от колонны людей. Затем все женщины должны были расплести свои волосы. В зале через определенные промежутки были повешены лампы, и под каждой лампой за столом сидели женщины в форме, которые осматривали женщин и девочек и опрыскивали головы каким-то раствором от насекомых.

В очереди перед нами я услышала, как девочка-подросток заплакала в отчаянии. Женщина в униформе взяла ножницы и начала стричь девочке голову. Я схватилась за голову, как если бы своими слабыми силами могла спасти свои волосы. Вскоре кроме этой девочки появилось еще много таких же, как она, обнаженных, натыкающихся друг на друга женщин с обритыми головами, которые не переставая всхлипывали и плакали.

Я почувствовала, что кто-то положил руку мне на плечо. «Komm hier, bitte!»[5] – произнес голос. У женщины в руках был фотоаппарат, и она хотела сфотографировать меня. Знаками она объяснила мне, как она хотела, чтобы я встала, держа мои густые длинные волосы, доходившие мне до колен, почти как естественное одеяния для моего хрупкого тела. Сверкнула вспышка, женщина сказала «danke», я очутилась обратно в очереди, недоумевая, что это было.

Я устала стоять и ждать, но присесть было некуда. Выбора не было: надо было ждать. Оставалось только волноваться по поводу своих волос. Я не могла представить себе ничего более унизительного, чем свою бритую голову. Женщины не должны быть лысыми!

Наконец подошла наша с мамой очередь. Женщина в темно-синей форме с короткими волосами тщательно исследовала мои волосы. Она осторожно поворачивала мою голову и затем кивнула другой женщине, пробормотав что-то, что я не смогла разобрать. Я ожидала решения своей судьбы, уверенная в том, что в скором времени меня обреют. Но следующая женщина взяла ножницы, повернула меня вокруг, одной рукой обхватила волосы и подрезала их на уровне плеч. Я чуть не заплакала от облегчения: по крайней мере часть моего человеческого облика была спасена! Мама стояла сразу за мной. После проверки на вшей ей разрешили пройти. Ей позволили сохранить волосы. Они были расчесаны у нее на две половины и собраны в шиньон на затылке.

Мы подошли к сооружению, выглядевшему как душ. Еще одна женщина в форме нажала на рукоятку, и на голову посыпался мягкий порошок. Я закрыла глаза, но все-таки несколько частичек попали в глаза и щипали их некоторое время.

Затем нам показали на большую корзину, наполненную формой. Каждый получал темную, цвета хаки, юбку и рубашку такого же цвета. Для всех был лишь один размер. Бечевка в юбке позволяла подогнать ее под размер талии. Детям указали на другой стол поменьше, на котором лежала форма меньшего размера. Хотя в нашей семье и не было много одежды, все-таки то, что мы имели, было удобно носить. Форма же была грубой и раздражала кожу. Я стала чесаться, как только одела рубашку через голову.

Вслед за этим нам выдали нарукавные повязки со словом «OST» (что значит «восток»). В другом месте на полу стояла обувь. Как и форма, для всех был только один размер. Голенища были сделаны из несгибаемой кожи, подошвы были деревянными. Тихо в них ходить было невозможно. Клад, клад, клад. Куда бы мы не пошли, везде раздавался один и тот же звук. Здесь же в зале, на цементном полу, звук был просто оглушительным.

Как только мы оделись, нас направили к другому столу, где нам выдали маленький металлический котелок с проволочной ручкой и плоскую металлическую ложку. За следующим столом каждому выдали по два армейских одеяла.

Как только мы все получили, мы возвратились в бараки. Хотя они и были поменьше, чем в Польше, в них были окна. У каждой стены лежали матрасы, набитые соломой. Между койками стояли металлические шкафчики для личных вещей. Расстояние между койками было таким, что можно было еле-еле повернуться. У нас с мамой была одна койка.

Как только мы расположились на койке, мама вытащила из узла две красных ленты, которые она припасла для моих волос. Она их завязала бантами. Затем она разделила волосы на две части, собрала каждую часть вместе и обвязала лентами.

– Ну вот! – сказала она.

Я почувствовала себя гораздо лучше. Отблеск красоты в таком ужасном месте!

Затем мы услышали пронзительный свист. Все схватили котелки и ложки и устремились к двери. Мы последовали за толпой к другому зданию, где была устроена столовая. Мы видели, как от больших чанов, похожих на мусорные баки поднимается пар. Мы не ели горячей пищи на протяжении многих дней... Очередь двигалась быстро. Когда мы подошли к чанам, я протянула котелок и раздавальщица налила мне половник горячей жидкости. Горячий суп обжигал руки, поэтому я быстро подняла проволочную ручку и схватила за нее котелок, стараясь не разлить жидкость. Следующая раздавальщица подала мне кусок твердого, черного хлеба.

Мы с мамой нашли место и сели рядом с другими женщинами за длинным столом. Я посмотрела в котелок, и мой желудок сжался. Это был очень водянистый суп с несколькими плавающими на поверхности кружочками жиpа. Я помешала его ложкой и почувствовала что-то лежащее на дне. Я выловила это нечто ложкой. Это была вареная улитка. Я уронила ее обратно и подумала, как я могу есть такую тошнотворную пищу. Но желудок настаивал, чтобы я попробовала. Затаив дыхание, я медленно отхлебнула немного. Почувствовав во рту горечь, я выплюнула жидкость обратно в котелок.

– Довольно отвратительно? – сказала женщина на противоположной стороне стола. Она говорила по-русски и была настроена дружелюбно. – Ну, дорогая, лучше он не станет. Тебе лучше привыкнуть к нему. Если ты не будешь есть, то не выживешь.

– Оставь девочку в покое, – сказала другая русская женщина чуть подальше за столом. – Этим даже собаку не накормишь. Она выплюнула суп, чтобы показать свое отвращение.

Мама долго смотрела в свой котелок, ничего не говоря. Затем наклонилась, зачерпнула ложкой и медленно отхлебнула водянистый отвар. Механически она продолжала действовать ложкой, пока котелок не опустел.

В бараке мы пожевали оставшиеся сушеные фрукты. У нас еще оставалось немного добавочной еды на несколько дней, а затем мы могли полагаться только на лагерную пищу. Перспектива была далеко не блестящей. До сих пор, фрукты спасали нашу жизнь. Очень многие, кто ехал вместе с нами уже заболели и ослабели. Мы выглядели не лучше. У мамы кружилась голова, а выпиравшие ребра брата делали его похожим на скелет.

В 10:00 вечером надзиратели потушили все огни. Многие уже спали, но мы с мамой долго не могли уснуть в новой обстановке.

– Мама, – прошептала я, – как долго мы будем здесь?

Она прижала меня к себе и прошептала, чтобы никто не мог ее услышать: – Недолго, я надеюсь недолго. Мы должны надеяться, что помощь придет.

Это была наша тайная надежда. Сестра, сестра, нам нужна твоя помощь! Долго мы не протянем.

 

[1] Вы, вы, выходите наружу (нем.).

[2] Всем выходить! Быстро, быстро! (нем.)

[3] Мужчин (нем.).

[4] Женщин (нем.).

[5] Подойди сюда, пожалуйста! (нем.)

Поделитесь ссылкой на статью с друзьями в соцсетях. Божьих Вам благословений!

Предстоящие события

No events found
You are here:   ГлавнаяБиблиотекаПрозаДО СВИДАНИЯ не значит ПРОЩАЙ17. Вагоны для скота. Весна 1943
Яндекс.Метрика pukhovachurch.org.ua Tic/PR Настоящий ПР pukhovachurch.org.ua Рейтинг@Mail.ru