18. Трудовой лагерь. Осень 1943

Создано 31 Октябрь 2015 Автор: Эми ДЖОРДЖ Категория: «До свидания» не значит «Прощай»
Просмотров: 706
Печать

Б
ыло 4:30, еще совсем рано. Один из надзирателей просунул голову в комнату, и раздался пронзительный свист. Мама застонала. Через десять минут он опять просунул голову и закричал: «Проверка!» Несмотря на смертельную усталость, мама, а с ней и сотни других женщин и мужчин, должны были выйти во двор и построиться. Стоять приходилось иногда целый час, пока все не соберутся и не отметятся.

Я крепко обняла маму, как если бы мое сильное объятие могло изменить приказы немецких властей. Мама попыталась меня успокоить.

– Я вернусь, доченька, – сказала она, гладя меня по голове.

Она не понимала. Я не могла объяснить ей свой страх, который сжимал меня, как тиски, все то время, на протяжении которого мама должна была отсутствовать на проверке и затем на заводе. Я попыталась уснуть. Я бродила между бараками, но ничто не помогало времени двигаться еще быстрее. Ничто не могло заменить тепла маминого присутствия.

Хуже всего было то, что мама день ото дня становилась все слабее. Ее изнуренный вид внушал мне опасения. Ей надо было лучше питаться. Сон часто прерывался из-за постоянных налетов. Сколько еще она сможет продержаться, пока ее хрупкое тело не сломается совсем?

Мама медленно поднялась с койки и надела ботинки. Еле передвигая ноги, она направилась в соседнюю с нами комнату-уборную. Затем она вышла во двор на проверку. Через окно в утренних сумерках я видела ее в строю с сотнями других женщин. Единственным освещением была одинокая электрическая лампочка в центре двора. Она отбрасывала смутные тени в туманном, задымленном воздухе.

Через несколько минут мама чуть пошатнулась, как будто была готова упасть в обморок, но стоящая сзади женщина подтолкнула ее в спину. «Как грубо!» – подумала я. – «Только бы она продержалась до завтрака!» Завтрак же состоял из овсяной каши без сахара, масла и молока, но он все-таки мог зарядить хоть какой-то энергией. Но сначала была проверка, и затем – часовой, пеший переход до завода.

Работа на заводе была изнурительной. Женщины стояли по одиннадцать часов собирая различные части немецких бомб. Было два коротких перерыва, этого времени хватало только для того, чтобы сходить в уборную. На рабочем месте было очень шумно, так что невозможно было поддерживать беседу. Каким-то образом во время перерыва она узнала, что это частный завод, и принадлежит он одному человеку из окружения Гитлера. Она узнала, что город называется Фаллерслебен, и что в мирное время на этом заводе делали запчасти для «фольксвагенов».

Наконец проверка закончилась, и женщинам приказали двигаться вперед в колонне по четыре человека в ряд. Мое уставшее тело клонило ко сну, но я не могла отвести глаз от мамы. Слезы потекли у меня из глаз, когда я увидела, как мама споткнулась в очередной раз. В этот раз солдат ударил ее прикладом винтовки, и она поспешила подняться на ноги. «Mach schnell!»[1] – закричал он. Колонна женщин соединилась с колонной мужчин, и они прошли через центральные ворота.

Я подбежала к кровати накрылась с головой одеялом. Мне хотелось плакать, но слез не было. Мне хотелось уснуть и проснуться, чтобы удостовериться, что мне это все приснилось. Мне хотелось выйти во двор и увидеть, что я еще на Украине и наблюдаю за восходом солнца, брожу по саду между цветами и вдоль ручья. Конечно же, это всего лишь ужасный кошмар! Но сон не приходил и кошмар продолжался, когда я выглянула из-под одеяла. В бараке было пустынно, в противоположном конце комнаты сидела только пожилая женщина со своим внуком.

Я слышала, как женщина закричала на мальчика, затем ударила его, заплакала и ударила еще несколько раз. Я ненавидела эти звуки – дома у нас они никогда не раздавались. Ужас продолжался. Женщина сняла с мальчика штаны и стала немилосердно лупить его. Он упал на пол, и женщина продолжала колошматить его своей костистой рукой. Я закрыла глаза, чтобы не видеть этой ужасной картины. Удары продолжали сыпаться на него один за другим. Мальчик извивался на полу, но не мог убежать. Когда она прекратила порку, мальчик не двигался. Когда я, дрожа от страха, посмотрела снова в ту сторону, то увидела, что у мальчика из тела вылезли внутренности. Я отвернулась и закрыла глаза. Не знаю, сколько я так пролежала, я не могла прогнать эту картину из своего сознания. Я дрожала, как осиновый лист от сильного ветра.

Наконец я одела ботинки и вышла во двор. Лагерь не был предназначен для маленьких детей, таких как я, и все-таки в лагере было довольно много маленьких детей, которых матери привезли с собой, когда немцы стали угонять их.

В дверном проеме одного из бараков я увидела маленького мальчика. Он заговорил со мной, но я не могла понять, о чем он говорит. Я просто стояла и смотрела на него. Он был приблизительно моего возраста. На нем была простая зеленая рубашка и дырявые на коленях штаны. Засохшая на его лице и руках грязь указывала на то, что он наверняка проводил время копаясь в земле. Он заговорил со мной еще раз. Он говорил не по-немецки, и, хотя его речь была похожа на русскую или украинскую, я не могла ничего понять. Он пожал плечами и зашел в барак. Я вздохнула с облегчением.

Когда мы только что приехали в лагерь, детям питания не полагалось. Я уже привыкла к бурчанию пустого желудка. Несмотря на то что я привыкла обходиться немногим, я была постоянно голодной. Затем кто-то из служащих распорядился подавать детям специальную пищу. Мы выстраивались со своими жестяными котелками во время обеда, и нам наливали в них какую-то похожую на кашу смесь белого цвета. Сурового вида женщина клала каждому в котелок по одному половнику каши. Другая женщина вытягивала сливу из консервной банки и бросала на поверхность каши. Я отнесла еду обратно к кровати и в несколько секунд съела сначала сливу, чтобы как-то успокоить желудок. Остальное содержимое я спрятала под кроватью. Маме эта пища нужнее, чем мне. Я спасу ее. Я хранила пищу, чтобы она могла поесть, когда придет с завода в барак. То, что она не съедала, она отдавала брату. Его барак был расположен рядом с нашим, отгороженный колючей проволокой.

В тот день я подошла к двери барака, чтобы встретить рабочих, возвращающихся с завода. Они были настолько уставшими, что каждый шаг давался им с нечеловеческими усилиями. Я всматривалась в лица проходивших мимо меня вереницей женщин. Наконец, я увидела маму и еле удержалась, чтобы не подбежать к ней. Но мне пришлось умерить свой пыл и дождаться, пока надзиратели не освободят заключенных и не направят каждого в свой барак. Мама не заметила, как я подбежала к ней. Она смогла только нежно провести по мне рукой, медленно передвигаясь к нашему строению. Когда я взяла ее за руку, она улыбнулась и, казалось, немного воспрянула от моего прикосновения. Пройдя через дверь, она рухнула на кровать. Я сразу же легла рядом с ней и обняла ее. Слезы потекли у меня из глаз, эмоции стали прорываться наружу.

– Доченька, что случилось? – прошептала мама.

Я не отвечала, только обнимала ее еще крепче.

– Ничего, мама уже пришла. Все хорошо. – Она ласково погладила меня по голове и обнимала меня, пока я не прекратила дрожать.

Я отодвинулась, вытерла слезы и вытащила свой котелок с кашей.

– Мама, это тебе.

Она не стала сопротивляться. С жалостью в глазах мама начала есть кашу. Ей она была нужнее, чем мне. Это поможет ей успокоить голодный желудок, страдавший от черного хлеба и турнепсового супа во время обеденного приема пищи. В конце каждого рабочего дня, когда рабочие выходили из завода, каждый из них получал немного хлеба, но его еще надо было заработать. Если работник не выполнял норму, то хлеба ему не полагалось. Мясо также распределялось в соответствии с выполненной нормой. Это была конина с отвратительным запахом. Мама часто не получала этого дополнительного хлеба с мясом.

Каким-то образом маме удалось напрячь все свои силы и выстоять в очереди за водянистым, безвкусным супом. Иногда за ужином, каждый получал две нечищенные, вареные картофелины. Иногда ставился котел, наполненный жидкостью, как будто набранной прямо из сточной канавы. К моему отвращению, мы увидели вареных улиток в своих раковинах, плавающих по поверхности. Люди с крепкими нервами могли выковырять из них немного мяса. Я этого сделать не могла. Вне зависимости от того, насколько я была голодной, некоторые вещи вызывали у меня рвоту.

После ужина мама легла в кровать, а я побежала к проволоке, отделявшей мужской сектор от женского. У нас вошло в привычку встречаться с Тарасиком у проволоки каждый день после ужина. Сейчас у мамы уже не хватало сил для этих важных для семьи встреч. Иногда ей удавалось немного поговорить с братом по пути на работу. Вообще разговаривать запрещалось, но разговор возникал всякий раз, когда надзиратели удалялись на некоторое расстояние.

Условия жизни у Тарасика были еще ужаснее, чем у меня. Большинство мужчин в их бараке были грубыми, недалекими и необразованными. У брата были тонкая натура, и поэтому он сильно страдал от этого.

Тарасик уже ждал, когда я подбежала к проволоке.

– Как мама? – спросил он.

– Она очень устала, – ответила я. Я не сказала, что ее усталость пугала меня, но он кажется почувствовал мой страх и выразил сожаление. Мама придавала нам уверенности, и мы постоянно искали в ней источник ободрения.

– Я видел, как она упала, когда шла утром на завод, – сказал Тарасик. – Женщины вокруг нее даже не посочувствовали ей. Я был совсем рядом и слышал, как они кричали на нее и говорили, чтобы она перестала притворяться. Они думают, что она просто не хочет работать. Я видел, как солдат толкнул ее винтовкой. «Mach mal schneller!»[2] – сказал он. Одна из женщин сзади толкнула ее руками и сказала по-русски:» Поторапливайся, хватит притворяться!» У нее в голосе была только ненависть. Ужасно, когда тебе причиняют боль враги, но терпеть это от своего собственного народа ... это еще более ранит, хуже, чем винтовочный приклад. Мы должны держаться вместе и помогать друг другу.

Мы знали, как напряженно может работать мама. Она не боялась гнуть спину в огороде или бросать уголь. Много лет она тяжело работала. Как же можно работать, когда не хватает еды? А если еще добавить к этому стресс военного времени, ночные тревоги, беспокойство, страх, отчаяние, то не удивительно, что здоровье ее начало подкашиваться.

Тарасик затем добавил:

– Мы не очень-то много можем сделать. Мы должны выжить, бороться за каждый день. Ты как, ничего, сестренка?

– Ничего, – сказала я.

– Что ты делаешь, когда мы уходим на целый день?

– Ничего особенного, – я пожала плечами. Что я могла рассказать ему.

– Будь осторожна!

Было ясно, что брата беспокоит мое здоровье, и я ценила его заботу.

– Может быть, Гануся поможет нам. Долго мы не продержимся.

Мама уже спала, когда я зашла в барак. Несмотря на то, что в переполненном бараке жило пятнадцать семей, было довольно спокойно, так как большинство женщин приходили домой абсолютно вымотанными. Я примостилась рядом с ней и сразу уснула и не заметила, как в 10 часов выключили свет.

Долго нам поспать не удалось. Пронзительный вой сирены заставил нас вздрогнуть.

– Воздушная тревога! – закричал кто-то. Женщины соскочили с кроватей и стали искать свою обувь и одежду в темноте. Свет включать не разрешалось, это было строго запрещено. Мы спотыкались в темноте, пытаясь отыскать одежду. Затем группка женщин и детей выскочила из здания и побежала к расположенному недалеко укрытию. Солдат открыл грубо сколоченную тяжелую деревянную дверь, и мы быстро спустились по узкому грязному проходу. Слабая электрическая лампа еле-еле освещала проход к деревянным лавкам, расположенным вдоль стен туннеля. Когда мы сели на лавки, то наши колени касались коленей соседей, сидящих у противоположной стены.

Никто не разговаривал. Никто из нас не мог привыкнуть к этим неожиданным перерывам сна, которые происходили каждую ночь, иногда по несколько раз. Первый раз, когда я услышала сигнал воздушной тревоги, я стала дрожать и не могла остановиться, даже когда прозвучал сигнал отбоя, и мы снова легли на наши койки. Хотя страх немного притупился, он все время просыпался при звуке сирены. Когда мы снова легли спать, мое тело было в нервном напряжении, ожидая нервирующего звука самолетов.

Я прислонила голову к маме. На расстоянии мы могли слышать серию разрывов бомб, обрушенных на близлежащий завод. Пол поколебался, и с потолка на нас посыпалась грязь. Мама обняла меня, безуспешно пытаясь успокоить мое содрогавшееся тело. Когда взрывы прекратились, я уже успела задремать и снова проснулась, когда сирена возвестила об отбое тревоги. Мы поднялись и стали медленно пробираться по ступенькам к нашему бараку. Можно было сказать, что мы с закрытыми глазами во сне могли пройти этот путь. Это было правдой. Мы были настолько уставшие и двигались в такой кромешной тьме, что трудно было сказать, бодрствуем мы или спим. Мы нащупывали руками кровати и считали их: первая, вторая, третья, четвертая ... пока не добирались до своей.

Мама легла спать, не сняв одежды. Она сразу же уснула и проснулась через несколько минут, когда вновь заревели сирены, и нам пришлось еще раз пробираться в убежище. В этот раз я не слышала разрывов бомб, может быть это было ложная тревога или может быть самолеты просто пролетели через нашу местность, направляясь к другому пункту назначения. Через час или около того, прозвучал сигнал отбоя тревоги, и мы вновь отправились в бараки. В ту ночь сигнал тревоги звучал еще два раза. Еще два раза мы срывались с наших коек и бежали в убежище и вновь возвращались в барак. «Почему бы нам вообще не остаться в убежище? Там было бы гораздо спокойнее», –думала я. В бараке мы закрывали глаза и приказывали своим телам заснуть, но мозг не позволял нам глубоко заснуть, зная, что этот сон может быть прерван в любую минуту.

Следующая тревога была в 4:00, было как раз время для рабочих подниматься на проверку и отправляться колонной на завод. В состоянии ли мама поднять свое тело с кровати?

– Еще немножко, – прошептала она, скорее для себя, чем для меня. – Мы должны еще немного продержаться, доченька. Сейчас в любой день может кто-то прийти и спасти нас. Такой была сидевшая в нас надежда, единственная надежда. Мы не могли сдаваться, пока не придет помощь.

 

Поздней осенью, утром, прежде чем женщины отправились на завод, я услышала, как на проверке солдат резко выкрикнул: «Мария Василенко, выйти из строя».

Я увидела, как мама вышла из строя. Сердце прекратило биться на мгновение. Они пошлют маму в другой лагерь? Женщин посылали работать в другие места, особенно после того, как завод был разрушен во время воздушного налета. Хотя и было трудно представить себе более ужасные условия, чем те в которых мы пребывали, ходили слухи о том, что в тех других лагерях люди умирали от голода и холода.

Я ужаснулась еще больше: если нас переведут, то как Гануся сможет найти нас?

Не исключена была также возможность, что мама сделала что-то не так и будет за это наказана. Отнимут ли они ее у меня? Какой ужас! Как я тогда выживу? Эта мысль исчезла, когда она повернулась лицом к бараку, и я увидела на ее лице улыбку. Произошло что-то хорошее! Я соскочила со своей скамейки у окна и подбежала к двери.

– Она здесь, доченька! – сказала мама, заходя в дверь. – Мы должны быстро собираться.

Подпрыгивая от радости, я поспешила за мамой к нашей койке. Потребовалось всего минута, чтобы собрать наши вещи в один простой узелок. Мы быстро подошли к конторе. Внезапно мы почувствовали прилив энергии, которой у нас не было несколько месяцев! Тарасик ждал нас у двери. В комнате нас приветствовала привлекательная молодая женщина с темными волосами.

– Guten Morgen! – сказала она. – Меня зовут Хеди. Я работаю на фрау Ойлер, и она попросила меня приехать сюда и сопровождать вас на поезде до Гёппингена.

– А где Гануся? – спросила я.

Она улыбнулась и уверила нас, что мы «скоро» ее увидим!

У Хеди были все необходимые документы и билеты. Служащие проверяли документы мамы. Мы не могли понять, о чем говорила Хеди со служащими, но, должно быть, все было в порядке. Наши документы проштамповали и возвратили Хеди.

Хеди подтолкнула нас в угол комнаты и открыла сумку. В ней лежала одежда. С улыбкой она вытащила платье для мамы, ботинки, брюки и рубашку для брата и рубашку с юбкой для меня. Это была поношенная одежда, но гораздо лучше той, что была надета на нас. Я была рада сбросить с себя зеленую форму и одеть синюю морскую рубашку с красными пуговицами. Позднее я узнала, что это была рубашка для мальчика, но тогда я об этом не думала, да и мне было все равно. Как только мы надели новую одежду, нам напомнили, что мы должны носить нарукавные повязки со словом «OST».

Была уже вторая половина дня, когда нас наконец оставили на попечение Хеди. Мы направились с ней к железнодорожной станции.

– Сначала мы остановимся в Гёппингене, – пояснила Хеди.

Мама не поняла, что та сказала, а я только-только начинала понимать по-немецки. Хеди терпеливо объяснила еще раз, и я перевела маме.

– Вы увидитесь с Ганусей, а затем отправитесь в Райхенау.

«Почему мы должны поехать в Райхенау?» – думала я. Мы ждали два часа, пока не подошел поезд. Наконец-то мы увидим сестру! Я не могла дождаться этой минуты.

Поездка на поезде выгодно отличалась от путешествия в вагоне для скота, на котором нас привезли в лагерь. Мы сели друг против друга на скамейках: Тарасик с Хеди на одной стороне, и мы с мамой – на противоположной. Мы ничего не говорили, но постоянно улыбались Хеди, чтобы выразить глубокое чувство признательности за этот солнечный луч в нашей жизни после стольких месяцев тьмы.

За окном солнце начинало садиться и отбрасывало красивые тени на прекрасный пейзаж. Проезжая мимо ухоженных ферм и садов, трудно было поверить, что где-то идет война. Не было ни самолетов, ни передвижения войск. Единственным указанием на то, что не все было в порядке было затемнение, которое сразу же установилось после захода солнца. Ночью не позволялось зажигать свет, дома вокруг нас стояли в кромешной тьме и казались покинутыми своими обитателями. В поезде также не было света, и поэтому многие пассажиры или дремали, или пытались уснуть.

Мы ехали в темноте, и в вагоне пробивался только луч света от фонарика кондуктора. Через пару часов, после того как мы отъехали от станции, он подошел, чтобы проверить наши документы: билеты и паспорта. Хеди показала, чтобы мы ничего не говорили. Проверка заняла некоторое время. Кондуктор подозрительно рассматривал документы, наверное, думая, что мы шпионы, и пытаемся уничтожить Третий Рейх. Мама и мы с братом сидели тихо. Какую угрозу мы могли представлять? Мы были рабами, и были лишены всех прав, нам постоянно приказывали, и из-за страха мы не осмеливались даже взглянуть на кондуктора. Проверку мы прошли, мужчина возвратил документы Хеди и двинулся по вагону далее.

Наконец, пассажиры в поезде зашевелились и стали снимать свои сумки и шляпы с верхних полок над сиденьями. Многие пытались причесать растрепавшиеся после сна волосы. Хеди взяла большой конверт с нашими документами и положила себе в портфель. Она выглядела весьма официозно, уверенная в том, что делает. В предвкушении встречи наши сердца забились еще сильнее. Я посмотрела на маму:

– Мы сейчас увидим Ганусю?

Она широко улыбнулась, и я поняла, что мы прибыли в Гёппинген. Здесь жила наша сестра, и ее присутствие здесь делало этот город для нас самым важным городом на свете.

Колеса завизжали и поезд остановился. Кондуктора встали у входа в каждый вагон, помогая пассажирам по очереди сойти с поезда. Хеди шла впереди, за ней шли брат и я, и за нами – мама.

Прежде чем сойти, я заколебалась, вглядываясь в перрон. Было темно, и поэтому лиц не было видно. Когда я оказалась на перроне, я стала подпрыгивать, вглядываясь в лица окружавших меня людей. Мама первой заметила Ганусю и подтолкнула меня вперед, чтобы я могла ее увидеть. Затем мы обнялись, и мне хотелось быть вечно в этих объятиях. Мы обнялись и заплакали. Гануся тоже заплакала и могла только выговорить: «Мама! Сестричка!» Тарасик присоединился к нашим объятиям, и мы снова стали одной семьей.

Через десять минут мы добрались до дома Ойлеров. Гануся рассказала нам, что Ойлерам принадлежит трехэтажный дом. На первом этаже располагалась фотостудия, а на втором этаже были жилые комнаты. У Гануси была небольшая комната на чердаке. Третий этаж сдавался двум незамужним сестрам.

Мы прошли через небольшую прихожую. Справа от нас была показавшаяся мне бесконечной лестница. Я никогда не видела столько ступенек и перила! Все было сделано из полированного дерева.

– Каждый день я скоблю это все металлическим скребком, – пояснила сестра. – Все деревянные предметы должны быть постоянно отполированными.

Наверху, там, где кончалась лестница, была расположена большая комната. Фрау Ойлер открыла дверь и знаком пригласила нас зайти. Когда мы прошли в комнату, Гануся представила нас фрау Ойлер. Мы вежливо пожали друг другу руки по немецкому обычаю, и фрау Ойлер сказала: «Und das ist Uli und Wolfgang,»[3] – и представила нам своих сыновей. Мы поняли это и улыбнулись.

Фрау Ойлер были крупной розовощекой женщиной с голубыми глазами и гладко причесанными волосами. Она была выше сестры, и когда она улыбалась, то сильно обнажала передние зубы. Ули был как раз моего возраста, а Вольфгангу было пять. У обоих мальчиков были иссиня-черные волосы и карие глаза. (Гануся сказала нам позднее, что мальчики похожи на своего отца, майора Ойлера, у которого были предки-французы). Мальчики стояли и смотрели на меня. Я посмотрела на них. Никто из нас не говорил. Затем Ули подбежал к лестнице, наклонился над перилами и съехал на животе вниз. Это было здорово, и, конечно же, он хотел это показать новой девочке, смотревшей на него в изумлении. Я не могла дождаться удобного момента, чтобы повторить тот же самый трюк. Но фрау Ойлер упрекнула сыновей и сказала, чтобы они немедленно вошли в квартиру. По крайней мере, мне так показалось.

Когда мы вошли в квартиру, мне показалось, что я наступила на облако. Так я увидела ковры. Мягкое покрытие тянулось по всей прихожей, из которой можно было зайти в гостиную. Слева была столовая, которая соединялась с гостиной, в которой стоял диванчик и несколько стульев. Везде пол был покрыт персидскими коврами.

Мне показалось, что я попала в сказку. Все было таким красивым, удобным и казалось говорило мне: «Дотронься до меня!” После всех лишений в трудовом лагере дом немцев средней руки показался нам царским дворцом. На кофейном столике в гостиной стояла чаша с сочными красными яблоками. Целый год мы уже не видели свежих фруктов. «Бери!» – сказала Гануся. Я выбрала одно яблоко и надкусила его, наслаждаясь сладким вкусом.

Тарасик не был таким застенчивым. Он съел одно яблоко и на протяжении вечера поглощал все оставшиеся.

Пока Тарасик был занят яблоками, я занялась коричневым, набитым шерстью игрушечным медведем на колесиках. Он был достаточно велик для детей моего возраста, чтобы на него можно было сесть верхом и кататься. Я вопрошающе посмотрела на мальчиков. Наверное, Ули прочитал мои мысли. «Hier, du kämmst auch mal spielen,»[4] – сказал он и подтолкнул ко мне медведя. Я вскарабкалась на мягкого зверя и стала отталкиваться ногами двигаясь по коридору. Это было такое удовольствие! Это было счастье! Что еще можно было пожелать? Видимо на моем лице была такая радость, что Гануся, мама и фрау Ойлер посмотрели на меня и от души рассмеялись.

Пока я каталась по коридору, сестра куда-то вышла. Она появилась вновь и объявила:

– Ванна готова.

– Ванна! – закричали мы. Мы уже не мылись несколько месяцев. Нерегулярное ополаскивание под краном придавало нам некое подобие чистоты. Гануся взяла меня за руку и повела в небольшую комнату. Я смотрела, как струя горячей воды наливается в большую белую емкость.

– Badewanne,[5] – сказала фрау Ойлер.

– Да, сейчас мы будем принимать ванну! – сказала Гануся. Недоверчиво смотрела я на огромный белый таз, на находившуюся рядом с ним раковину и унитаз. Я никогда не видела ванных комнат внутри дома. Какое удивительное сооружение!

Гануся закрыла дверь и помогла мне раздеться. Я села на край ванны, погрузила в воду ноги и затем вытащила их обратно. Сестра засмеялась.

– Лучше туда залезать сразу! – посоветовала она. Я соскользнула в воду и почувствовала мягкое, обволакивающее меня тепло. Гануся присела на край ванны и подала мне отрезок мягкой пушистой ткани, которым мне надо было обвернуть руку. Я не знала, для чего нужна эта ткань. Гануся взяла ее у меня обратно и обвернула себе руку, погрузила в воду, намылила и стала меня мыть. Мыло издавало легкий запах сирени, и я как бы перенеслась к себе домой и вспомнила кусты сирени, издававшие такой густой аромат весной.

– Дай я сделаю это сама! – я засмеялась от удовольствия и взяла мочалку. Через несколько минут я уже мыла себя сама. Это было небесное наслаждение! Грязь от вагона для перевозки скота и лагерей казалось сползала с меня вон, а вместе с ней боль и страдания за несколько последних месяцев. Я погрузилась в воду, высунув на поверхность только голову и нежилась в тепле. Спешить было некуда. Я закрыла глаза, мне казалось, что я засыпаю. Я открыла глаза, передо мной стояла сестра.

– Закончила? – спросила она. Она протянула большой, увесистое полотенце. Мне не хотелось, чтобы мое купание кончалось, но я знала, что маме с братом также надо помыться, и я вышла из ванны и обернулась полотенцем. Оно было мягким и теплым, казалось, что я только что сняла его с себя.

Меня поджидал еще один сюрприз. Гануся наклонилась и вытянула пробку на дне ванной, и вода с шумом устремилась вниз. –Что происходит? – закричала я.

– Вода уходит по трубам, затем попадает в большую трубу, которая проходит по улице между домами.

– А как же мама и Тарасик? Ведь им также хочется помыться в ванне?

– Все хорошо, сестричка. Они будут купаться в чистой воде!

Раздался стук и вошла фрау Ойлер.

– Вот, одень это, – сказала она и протянула мне костюмчик из мягкой фланели.

У меня никогда не было такой одежды, и я посмотрела на сестру, ожидая объяснений.

– Это пижама, – сказала она. – Одежда, в которой спят. У Ули есть запасная пижама.

Пижама была мягкой и теплой...

Мама только теперь ощутила все последствия своих злоключений. Фрау Ойлер и сестра помогли ей пройти в ванную. Она была так слаба, что могла еле-еле выразить свою радость по поводу воссоединения семьи. Я видела, что мама совсем упала духом. Пока она грелась в ванне, фрау Ойлер и Гануся о чем-то тихо разговаривали.

– Она не совсем здорова, – сказала фрау Ойлер.

– Я беспокоюсь за нее, она совершенно измучена, –подтвердила сестра.

– Я бы посоветовала ей остаться с нами на несколько дней. Нужно посмотреть, сможет ли она набраться сил для поездки в Райхенау.

После купания был подан легкий ужин, приготовленный сестрой. Он состоял из домашней лапши, которая называлась spatzle и гуляша. Это была райская пища, по сравнению с отвратительным лагерным супом из улиток. Возбуждение от пережитого немного спало. Тарасик с Ганусей о чем-то болтали по-русски. Мальчики беседовали друг с другом и со мной по-немецки. Это было замечательное смешение языков. Затем фрау Ойлер объявила, что Ули и Вольфгангу нужно идти спать, и она повела их по коридору. Гануся собрала тарелки и принялась мыть их в кухонной раковине.

– Как поживаешь, моя Гануся? – спросила мама. –Как ты здесь живешь?

– У меня невероятно много работы, – ответила она. –Но могло бы быть намного хуже. У меня есть место для жилья, и у меня есть еда.

– Что они тебя заставляют делать?

– Все. Я убираюсь в доме, мою посуду, чиню и глажу одежду, готовлю еду и, самое главное, присматриваю за мальчиками. Фрау Ойлер управляет фотостудией на первом этаже. Завтра вы ее увидите. У меня длинный рабочий день и у меня нет времени, чтобы передохнуть. Каждый день я работаю с 6 утра до полуночи, целую неделю. К счастью, мне нравятся мальчики, и мальчики любят меня. Иногда, мы идем с ними прогуляться, и я рассказываю им истории, и мы вместе поем ...

Мама покачала головой. Гануся вытерла полотенцем руки, затем села за стол и взяла маму за руку.

– Мама, фрау Ойлер советует тебе, чтобы ты осталась здесь на несколько дней. Ты выглядишь такой усталой. Здесь ты можешь отдохнуть, а затем Хеди отвезет тебя, Тарасика и Эммочку в Райхенау. Это на самом юге Германии, рядом с городом Констанцем.

– Я так рада, что ты помогла нам выбраться из этого трудового лагеря, – сказала мама, пытаясь удержать слезы. – Думаю, что я не смогла бы там долго продержаться.

– Не я это сделала, мама. Я здесь рабыня. Но фрау Ойлер была довольна моей работой, и она это все устроила. Меня называли здесь русской свиньей, все, кроме фрау Ойлер. Она не согласна с философией Гитлера. Но у меня нет никаких прав. Я оказалась здесь по единственной причине. Шурин фрау Ойлер, господин Хоффман – высокопоставленный нацистский чиновник, и у него есть связи. Он смог вытащить меня из лагеря, чтобы я могла приехать и работать здесь. Он же помог выбраться и вам с Тарасиком. Если кто-то уходит с рабочего места, то его должен заменить кто-то другой. Поэтому, когда господин Хоффман вызволил вас из лагеря, ему пришлось поместить на ваше место кого-то еще из Восточной Европы.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы понять, о чем говорит сестра. Кто-то заменил маму на работе, кто-то заменил брата и сестру в трудовом лагере. Мы спаслись из этого ада, и другие люди теперь страдают на нашем месте. Я испытывала чувство благодарности и ужаса одновременно.

– Что мне придется делать в Райхенау? – спросила мама.

– Ты будешь работать в лагере гитлеровской молодежи. Господин Хоффман работает там преподавателем. Я точно не знаю, что они заставят тебя там делать. Может быть ты будешь работать на кухне или работать уборщицей, может быть придется работать в огороде. Я знаю только, что это будет гораздо лучше завода. И там ты будешь в безопасности. Я думаю, что там нет серьезных военных действий. Это рядом со швейцарской границей, а Швейцария – нейтральная страна. Самолеты противника избегают близко приближаться к границе.

– А что они там делают в этой школе? Что такое гитлеровская молодежь?

– Я думаю, что это нечто вроде нашего комсомола. У подростков там проходят соревнования, и они отбираются на специальную подготовку для службы Третьему Рейху. Такие лагеря есть по всей стране. Но эта школа особенная – она предназначена для избранных учеников.

Они продолжали говорить вдвоем, но я уже не могла бодрствовать. Я смутно помню, как Гануся несла меня по коридору и положила на замечательную мягкую кровать. И снизу, и сверху меня были простыни, и одеяло окутывало меня со всех сторон. Я была как будто в коконе, сотканном из любви и защищающем меня от ужасов войны. Я сразу же заснула, и в первый раз за много недель я спала долго, и сон мой не прерывался сиреной воздушной тревоги.

Утром я проснулась, утопая головой в мягкой пуховой подушке. Свет пробивался через шторы затемнения. Я слышала, что в доме люди уже начали действовать, но я лежала и не шевелилась в самой удобной кровати, в которой мне когда-либо приходилось лежать. Дверь распахнулась, в комнату вошла сестра и села на край моей кровати. Погладив мои волосы, она улыбнулась.

– Я по тебе скучала, – сказала я.

– Я тоже по тебе ужасно скучала, – ответила она. – Я долго ждала этой встречи.

– Почему мы не можем остаться здесь с тобой?

На ее лице отразилось сочувствие.

– Мне хотелось бы, чтобы вы остались. Но мы должны быть благодарны за то, что мы сейчас имеем. Есть люди, которым вообще негде жить, которые живут в ужасных лагерях. Эта работа в Райхенау – это лучшее, что можно сделать сейчас. Мы должны воспользоваться этим случаем, и когда-нибудь мы снова будем вместе.

– Когда? Война скоро закончится?

– Я не знаю, сестричка. Я не знаю. Мы должны потерпеть и жить одним днем.

После завтрака, на который были поданы мягкие горячие булочки со сливочным маслом, мы посмотрели фотостудию на первом этаже дома. В двух больших окнах, выходивших на улицу, были выставлены плакаты, рекламирующие фотоаппараты и другое оборудование. Сейчас сложно было закупить фотоаппараты, и поэтому дело шло вяло. Фрау Ойлер в большинстве случаев продавала фотопленку и проводила время в лаборатории, проявляя пленки и печатая фотографии.

Дом стоял на оживленной улице, наполненной людьми на велосипедах. Очень редко можно было заметить машину. Рядом с этим домом стоял еще один трехэтажный дом. На первом этаже этого дома располагался шляпный магазин для мужчин. Как и магазину фрау Ойлер, шляпному магазину также недоставало товара. В отличие от нашего поселка, дома здесь были все с бетонными стенами. Некоторые здания были украшены цветочными ящиками с ярким разноцветьем бутонов, перемешанных с геранью.

Меня заинтересовало особое здание на противоположной стороне улицы. У этого строения был такой остроконечный купол, что казалось он доставал до облаков в небе. Это была церковь, так сказала сестра. Я подумала, а для чего нужна эта церковь. Под куполом была квадратная башня, на каждой стороне которой были расположены часы. Каждые пятнадцать минут бил колокол. Это делалось для того, чтобы все в округе знали, какой час. В первый раз, когда я услышала этот звук, мне показалось, что кто-то бьет по нам огромным колоколом. Вскоре я привыкла к этому звуку. Дальше по улице я могла видеть другое большое здание, которое сестра назвала замком. Замок был окружен множеством толстых деревьев.

– Гёппинген – это старый город, – пояснила сестра. – Когда-то он был окружен крепостными стенами, чтобы защищаться от врагов. Замок принадлежал правителю города, а сейчас его используют под административные учреждения.

В тот вечер фрау Ойлер посадила нас на диван, чтобы сфотографировать. Мы сгрудились вместе. У Тарасика были еще очень короткие волосы (ему обрили голову в Фаллерслебене), и он неловко сидел в старой, стеганой шерстяной куртке. Мама, Гануся и я сели рядом с ним и засмеялись от радости.

Получили мы и подарки. Наша хозяйка принесла коробку с одеждой. Там была одежда, из которой вырос Ули, а также от друзей и родственников. Качество одежды было лучше той, что я носила дома. Мама получила платье, которое носила сестра фрау Ойлер. Оно не очень подходило ей, но все-таки это было что-то, чем можно было прикрыть тело. Я получила еще одну теплую юбку, пару брюк для мальчика и два свитера. Но лучше всех подарков было приталенное платье, традиционное немецкое платье для девочек. В комплект платья входила блузка с пышными рукавами. К нему также прилагался светло-голубой свитер с двумя рядами золотых пуговиц. Через грудь у него проходил шнур темно-золотистого цвета. Наряд завершался соответствующим по цвету фартуком. Это было самое красивое платье, которое мне когда-либо приходилось видеть, и мне не терпелось его надеть.

Мама с Ганусей пытались поговорить, когда Ганусе удавалось оторваться от повседневных дел. Когда они разговаривали, то держались за руки, как если бы не хотели отпускать друг друга. Это был наш первый длинный разговор на русском языке на протяжении многих месяцев. Маме хотелось узнать побольше о господине Хоффмане, неизвестном добродетеле из Райхенау.

– Он женат на сестре фрау Ойлер, – отвечала Гануся. – Я не знаю, увидишь ты его там или нет. У него высокий пост в нацистской партии, и он работает инструктором в школе. У них шесть детей, и сама семья живет в городе Ротвайле.

– Господин Хоффман хороший человек, я не думаю, что в душе он нацист. Но его жена ... совсем другое дело. Ее зовут Улла. Она гордая женщина и не желает иметь ничего общего с рабочими из Восточной Европы. Ты должна помнить, что мы здесь рабы и у нас нет никаких прав. Гитлер внушил немцам, что они раса господ. Мы же считаемся неполноценными. Я не верю, что все так думают, но уж Улла, без сомнения, верит всему этому.

– Ты знаешь, почему они нас ненавидят? – спросила мама.

– Потому что их так научили. Я не понимаю всего, но думаю, что они намереваются создать то, что они называют совершенной расой. Такие люди, как Улла, верят в то, что они выше нас. Сестра горько усмехнулась.

– Видела бы ты ее, когда она приезжает сюда со своими шестью детьми. Три мальчика и три девочки и все –воплощение немецкого совершенства. Мальчики – все блондины с голубыми глазами и носят традиционные Lederhosen.[6] У девочек длинные косы и носят они приталенные традиционные платья. Эммочке как раз досталось платье после одной из этих девочек. Они считают, что у них идеальная семья, и Улла гордится этим. Она хвалится, что здоровалась за руку с самим Гитлером. Она рассказывает это так, как будто бы пожимала руку самому Богу. Как же ей можно признавать нас, простых людей из России?.. Последний раз, когда она была здесь, она вывалила на пол тонну грязного белья для стирки. Было такое впечатление, что она несколько недель не стирала белье и специально привезла его сюда, чтобы я его постирала. Как будто у меня и без того не хватает работы! Но спорить нельзя. Мне пришлось пойти в подвал и вручную выскребать грязь с белья в чане с горячей мыльной водой. Затем я выжала все и понесла наверх через четыре лестничных площадки на крышу, где я развешиваю белье для просушки. Улла даже пальцем не пошевельнула, чтобы помочь мне. Моя хозяйка хотя бы с сочувствием относится к моему тяжелому труду, но Улла считает, что она выше всего этого.

Сестра также сказала, что школа, в которой мы будем работать в Райхенау была когда-то заведением для психически больных пациентов.

– Я знаю, что стремление Гитлера к совершенству было несовместимо с такого рода заведением. Он освободил здания от всех пациентов и превратил городок в школу для лучших подростков страны.

– А что случилось с больными?

Гануся развела руками и пожала плечами.

– Никто не знает. Куда они их отправили? Ходят слухи, что им дали специальное «лекарство». Раз! И нет проблем. Они просто исчезли. Как можно быть совершенной расой, когда есть неполноценный народ? Вот почему для них эти два понятия несовместимы. В конце концов, в наших венах «крестьянская кровь». Мы годны лишь для того, чтобы быть слугами и рабочими. Она покачала головой. Мы попытались понять значение сказанного.

– Я не знаю, что все это значит. Их вождь – сумасшедший...

Мы пробыли в Гёппингене всего несколько дней, но это была замечательная передышка от ужасов войны. Мама отдохнула и немного ожила. Когда я в последний раз лежала в мягкой кровати, то думала, когда я в следующий раз увижу Ганусю. В течение нескольких славных дней, мы были одной семьей. А на следующее утром нам надо будет сесть на поезд, направляющийся в Райхенау. Мне хотелось плакать от навязываемой нам разлуки, и мне хотелось смеяться от радости, когда мы были вместе. Мое уставшее тело не могло этого понять, и я уснула.

 

[1] Двигайся быстрее! (нем.)

[2] Двигайся-ка живее! (нем.)

[3] А это Ули и Вольфганг (нем.).

[4] Вот, можешь здесь поиграть (нем.).

[5] Ванна для купания (нем).

[6] Кожаные шорты до колен (нем.).

Поделитесь ссылкой на статью с друзьями в соцсетях. Божьих Вам благословений!

AdSense

Предстоящие события

Нояб
15

15.11.2017 - 21.11.2017

You are here:   ГлавнаяБиблиотекаПрозаДО СВИДАНИЯ не значит ПРОЩАЙ18. Трудовой лагерь. Осень 1943
Яндекс.Метрика pukhovachurch.org.ua Tic/PR Настоящий ПР pukhovachurch.org.ua Рейтинг@Mail.ru