19. Отверженная в лагере гитлеровской молодежи. Зима 1943-44

Создано 04 Ноябрь 2015 Автор: Эми ДЖОРДЖ Категория: «До свидания» не значит «Прощай»
Просмотров: 737
Печать

С
 продвижением на юг пейзаж все более и более наполнялся зелеными красками. Cледы войны были все незаметнее . На расстоянии мы могли видеть пасущихся коров. Местность выглядела такой мирной и такой спокойной по сравнению с развалинами трудового лагеря и разрушенными городами, через которые нам довелось проехать.

Я нащупала небольшую сумочку, висевшую у меня на спине. Это была простая соломенная корзинка, которую Хеди подарила мне, когда я садилась на поезд. В корзинке лежали две куклы: мальчик и девочка. Они были моими молчаливыми друзьями в это последнее путешествие в неизвестность страданий. Мама закрыла глаза и слегка покачивалась вместе с колебаниями вагона. Она очень устала: нескольких дней с сестрой у фрау Ойлер не хватило, чтобы восстановить силы. Я была уверена, что в Фаллерслебене она долго бы не смогла продержаться. Но будет ли лучше там, куда мы направляемся?

Кроме направления нашего путешествия у меня не было никакого представления о том, куда мы направляемся. Мы знали, что едем в городок для молодых людей, но не знали, какую работу нас заставят там выполнять. После нескольких часов путешествия Хеди сказала, что надо выходить из поезда. Она улыбнулась и сказала, что мы приехали в город Райхенау. На станции нас встретила женщина, с которой мы прошли короткий отрезок пути до школы. Мы зашли на территорию городка и пошли по аллее, обсаженной деревья, к комплексу зданий. Одно из зданий по всей видимости было административным и нас провели прямо к нему. Пока мы ждали указаний, что делать дальше, я осмотрелась вокруг и отметила про себя, что этот офис, как и офис в Фаллерслебене, был устроен практично и функционально. Не было намека на расслабленную атмосферу или комфорт. В офисе стоял простой стол с выдвижными ящиками, стул, несколько шкафов для папок и пишущая машинка. В углу за дверью в стену был вмонтирован гардероб. В нем висела тяжелая военная шинель.

В комнату вошел суровый человек с лицом, как будто сделанным из папье-маше, в очках в тонкой оправе и зеленой военной форме. Он проверил документы мамы. Проштамповав некоторые из них, он что-то отдал Хеди, которая попрощалась с нами и отправилась обратно на железнодорожную станцию, чтобы вернуться в Гёппинген. Затем в офис зашла женщина в потертом платье и представилась нам как фрау Лола Бёсханс. Ее работа состояла в том, чтобы переводить приказы немецкого офицера на русский язык. (Позднее мы узнали, что она была еврейкой и у нее была дочь по имени Лиза. Мы так и не узнали, каким образом она попала в Райхенау).

В самом начале, Тарасику и маме дали сине-белые повязки со словом «OST», точно такие же, какие были у нас в Фаллерслебене.

– Вы должны носить их постоянно, – инструктировал нас суровый мужчина через фрау Бёсханс. – Наденьте их прямо сейчас, прежде, чем вы выйдите из здания. Вам запрещается разговаривать с немецкими гражданами, если только они первыми не обратятся к вам. Когда вы будете проходить мимо офицеров, вы должны приветствовать их и говорить: «Хайль Гитлер!» Вот так. – Он поднял руку прямо перед собой и затем резко опустил ее обратно. – Понятно?

Мы нервно закивали головами, и офицер продолжил наш инструктаж. Работа мамы состояла в том, чтобы убираться в классных комнатах, туалетах и других помещениях двух зданий. Тарасик должен был пойти работать на кухню. Нам запрещалось также разговаривать с русскими военнопленными. Все вопросы должны были задаваться фрау Бёсханс, которая должна была показать нам наше жилье и рабочее место.

Офицер внимательно изучил брата и затем стал инструктировать его через фрау Бёсханс:

– Ты никоим образом не должен общаться с немецкими девушками. Ты никогда не должен назначать им свидания, флиртовать и даже глядеть на девушек. Не нарушай это правило, а то ..., – чиновник сделал режущее движение пальцем поперек горла. – Понятно?

Брат кивнул, чтобы показать, что он понял.

– Теперь подпиши это! – потребовал офицер. Перед Тарасиком положили документ на немецком языке, по всей видимости повторявший все эти требования. Тарасик молча подписал его и отошел в сторону.

Когда нас отпустили, фрау Бёсханс повела нас к зданию 7А, одному из многих трехэтажных зданий на территории городка. Я поежилась, проходя в тени этих холодных и безжизненных зданий. У здания 7А внутри были цементные стены. Я никогда не была в таком пустом и холодном здании. Мы начали подниматься по узкой лестнице на верхний этаж здания, но маме пришлось остановиться на первой лестничной площадке. Она прислонилась к металлическим перилам, стараясь перевести дыхание и набраться сил для дальнейшего пути.

– Мама, что с тобой? – заплакала я.

– Все хорошо, доченька, – ответила она и положила руку мне на плечо. – У меня что-то не в порядке с желудком, но все пройдет.

Мы медленно поднялись по ступеням. На верхнем этаже мы зашли в большую комнату, которая была похожа на пустой класс, с точно такими же серыми цементными стенами. По центру одной стены стояла незаправленная кровать с положенными поверх простынями и двумя армейскими одеялами. Рядом с кроватью стоял стул. У противоположной стены стояла маленькая кроватка. Вот и вся мебель в комнате. Я сразу же подошла к окну. Поверх стекла была вделана решетка, скорее всего для защиты от пациентов, которые когда-то жили в этом здании. Из окна были видны некрасивые здания из бетона. Холодные камни, холодный цемент, железные решетки. Все было понятно: мы – пленники и просто заменили на этом месте других пленников.

Фрау Бёсханс дала маме маленький будильник и показала, как им пользоваться.

– Вы должны вставать каждое утро в 5:00. Рабочие едят в кухне в 8:00.

Звонкое тиканье наполнило комнату, когда она поставила будильник на подоконник.

Мама присела на кровать, и ее голова запрокинулась, как если бы она хотела лечь спать. Фрау Бёсханс посмотрела на нее, затем на меня. Она наклонилась надо мной и посмотрела мне в глаза.

– Как тебя зовут? – спросила она.

– Эмма, – прошептала я.

– Сколько тебе лет?

Я смущенно посмотрела на нее и ничего не ответила.

– Бедняжка. Тебе, наверное, лет шесть или семь, а ты такая тоненькая и маленькая. Это не место для ребенка. –Она покачала головой. – У меня есть дочка, но она приблизительно одного возраста с твоим братом. Я не знаю с какими детьми ты сможешь играть здесь, так как запрещено ..., – она остановилась на середине фразы. – Мы посмотрим, что нам удастся сделать.

Мне понравилась эта женщина. Приятно было осознавать, что в этой чужой и враждебной обстановке кто-то о тебе заботится. Но ей также приходилось выполнять свою работу. Она повернулась к маме и сказала: «Я извиняюсь. Я знаю, как вы устали, но я должна показать вам еще кое-что, чтобы вы смогли завтра приступить к работе». Мама заставила себя подняться с кровати и последовала за фрау Бёсханс на второй этаж, где стоял шкаф с щеткой, совком для мусора, маленькой ручной щеткой, ведром с тряпками, швабра и другие приспособления для наведения порядка. На крючке в шкафу висел чистый серо-голубой фартук.

– Во время работы на вас должен быть надет фартук. Каждую неделю вы будете получать чистый фартук, –сказала фрау Бёсханс. Она улыбнулась увидев, что мама немного смутилась. – В Германии немыслимо работать без фартука, – пояснила она. – Не попадитесь кому-нибудь на глаза без фартука. Таково правило.

Фрау Бёсханс сказала, что обязанности мамы состоят в том, чтобы «подметать, сметать пыль и производить влажную уборку классных комнат. Чистить туалеты и делать это так, чтобы все блестело. Не разгневайте кого-либо из служащих». Количество комнат в здании приводило в отчаяние, а рядом стояло здание точно таких же размеров. Каким образом мама сможет каждый день выполнять такой объем работы?

Последним в нашей ознакомительной экскурсии было посещение подвала. – Сюда вы должны спускаться, когда услышите сигнал воздушной тревоги, – объяснила фрау Бёсханс. Мне подвал показался населенным привидениями, и я поежилась от одной мысли, что придется сюда спускаться глубокой ночью в полной темноте.

Затем нам с мамой позволили отправиться в свою комнату; Тарасик же отправился со своим провожатым на кухню, чтобы узнать свои обязанности. На следующее утро, он очень рано отправился на работу. Несмотря на головокружение, мама заставила себя немедленно приняться за работу. В отличие от трудового лагеря здесь не было надзирателя, который бы будил нас и заставлял выходить во двор на проверку. Было большое искушение остаться в кровати, когда прозвенел будильник. Но это было очень рискованно и поэтому такую мысль пришлось сразу же отогнать. Что произойдет, если мама не сможет сегодня завершить работу в школе? Нам весьма ясно дали понять, что наши новые хозяева не потерпят лени.

Мама работала уже два часа и затем сделала перерыв, чтобы отправиться на кухню позавтракать. Я следовала за ней, пока она переходила из одной комнаты в другую в пустынном здании, подметая пол и смахивая пыль. Классы отличались друг от друга, в зависимости от преподаваемых предметов. В одном, все стены были увешаны картами – должно быть это класс для изучения географии. В другом висели схемы с многими цифрами. В третьей было бесчисленное множество книг. Я распахнула дверь еще одного класса и застыла на месте, отказываясь войти в него. – Мама! Что это такое? – по коже прошел озноб, когда я показала на невиданную мне ранее вещь.

– Это скелет, доченька. Студенты по нему учат строение человеческого тела и расположение костей.

– Мы тоже так сделаны? – спросила я.

– Да, если с нас снимут кожу и все остальное, то мы окажемся похожими на него.

– Какой ужас, – пробормотала я, выходя из комнаты.

– Ты можешь войти. Он тебе не сделает больно, он же не живой.

Я медленно вошла в класс, но не могла оторвать глаз от этого гротескного скелета, прикрепленного в вертикальном положении к узкой полосе металла. Скелет следовал за мной, когда я вышла из комнаты. Особенно когда я попадала в темные комнаты или, когда поднималась по ступенькам в свою комнату.

После завтрака в своей столовой, учащиеся строем шли в здание и расходились по классным комнатам. В это время мама принималась убирать туалеты и подметать коридоры и лестницы. Мы перешли в следующее здание и проделали ту же саму работу. Когда классные комнаты освободились, мама отправилась убираться там, затем перешла в наше здание, чтобы убраться также и в нем. Она закончила работу, когда уже совсем стемнело.

Воздушные тревоги не были такими частыми в Райхенау, то от этого не становились менее ужасными, чем в Фаллерслебене. Ночью соблюдалось обязательное затемнение. Правило было строгим: «Не включать свет, даже на секунду». Мы понимали, что нарушение этого правила может повлечь нашу смерть и гибель еще многих людей. Поэтому, как только мы возвращались в свою комнату, то сразу же ложились спать, укладывая в определенной последовательности одежду, так, чтобы можно было быстро одеться в темноте, когда завоет сирена.

Пронзительный звук «ууу – ууу – ууу» сирен сигнала воздушной тревоги звучал как завывание торнадо. Этот звук сразу же находил отклик в моем теле. Я сразу же начинала дрожать, как при высокой температуре. Мы быстро одевались и на ощупь бежали в подвал. Я не могла определить, где было хуже, на верху, куда могли попасть бомбы или в кромешной тьме подвала, в котором, я была уверена, прятался в темноте скелет. Мы слышали разговоры, что если в наше здание попадет бомба, то мы можем быть погребены навечно под его обломками. Эти мысли вселяли в меня невероятный ужас. Сидя в подвале, мы могли слышать тяжелый гул бомбардировщиков, но должно быть у них были более важные задания, чем бомбежка лагеря гитлеровской молодежи. Бомбы обрушивались на мосты, железные дроги и заводы, вокруг города Фридрихсхафен, расположенном на противоположном берегу озера Констанц. На городок лагеря в Райхенау бомбы никогда не падали, хотя мы и не могли этого предсказать такого исхода.

Вскоре мы узнали распорядок дня учащихся. Днем учащиеся маршировали колоннами в перерывах между занятиями и всегда были строгими и дисциплинированными. Все были в форме и в возрасте от четырнадцати до девятнадцати. Девочки из Bund Deutscher Maedchen[1] носили шерстяные юбки, шерстяные носки и туфли без каблуков. В холодный или дождливый день они носили серые шерстяные пальто.

В теплую погоду юноши часто маршировали в шортах и коричневых рубашках с галстуками и несли с собой флаги. Когда они маршировали, они пели песни. Со временем, когда я смотрела на них, я постепенно стала понимать слова этих песен:

 

Ich hatte einen Kammeraden ...

У меня когда-то был близкий друг

Вы не смогли бы найти друга лучше его.

Барабан призвал на битву И он шел рядом со мной В дозоре шаг за шагом.

Прилетела пуля Нацеленная в него или в меня?

И попала в него

И теперь он лежит у моих ног

Как если бы он был частью меня самого

Пели они еще один популярный марш:

Es war ein Edelweiss ...

Ein schoenes Edelweiss ...[2]

Это был легкомысленный марш про цветок эдельвейс, растущий в австрийских Альпах. Я узнала, что этот небольшой белый цветок был желанным трофеем для альпинистов.

В Райхенау были назначены особые дни для парадов. 20 апреля, в день рождения Гитлера, везде вывешивались флаги. Обычно, огромные нацистские флаги вывешивались на домах чиновников и лагерном театре. Но в этот день, флаги были на каждом здании. Проходил парад, произносились речи и описывались заслуги «великого фюрера». Учащимся напоминали о их великой задаче. Сообщались новости об успешных бомбардировках и победах над противником. Слушателей побуждали напряженно работать и таким образом разделить радость празднования великой победы, когда, конечно, война будет выиграна.

Большую часть сказанного мне было сложно понять, но я впитывала в себя атмосферу школы. Я быстро поняла, что самым великом грехом для немецкой женщины была лень. Женщины вставали рано, подметали улицы, поливали цветы и вручную стирали белье, даже простыни и одеяла. Они вытаскивали во двор огромные ковры и вешали их на протянутые веревки или заборы и выбивали из них всю пыль. Каждый должен был работать.

Плакаты по всему городку призывали молодых немцев хорошо трудиться: ARBEIT MACHT DAS LEBEN SUSS[3], DIE RAEDER MUSSEN ROLLEN FUER DEN SIEG[4].

Кроме постоянных призывов к труду, повсюду были постоянные напоминания о войне и о том, что каждый должен принимать участие в этом деле. Один плакат был поистине пугающим. На черном фоне был нарисован человек, в шляпе и плаще. На черном фоне выделялись только два желтых глаза. Человек в тени как будто к чему-то прислушивался и об этом предупреждали большие жирные буквы: PSST ... FEINDT HOERT MIT[5].

Из-за этих предупреждений, я боялась оставаться одна в темных местах, в особенности на лестнице в здании 7А. Я бегом взбиралась и опускалась по лестнице, перепрыгивая через две-три ступеньки. Я была уверена, что где-то в тени спрятался скелет, который только и ждет момента, чтобы своей костлявой рукой схватить беспомощного ребенка. Задыхаясь я прибегала на верх и мама спрашивала меня: «Что это с тобой случилось? Ты так выглядишь, как будто за тобой кто-то охотится». Я спокойно смотрела на нее и боялась высказать ей свои страхи, но одно ее присутствие успокаивало меня.

Однажды, когда я сбегала вниз по лестнице, я чуть было не столкнулась с маленьким мальчиком, игравшим на ступеньках. Я остановилась и посмотрела на него. Он явно был моложе меня, наверное, на два года. У него были черные вьющиеся волосы и черные, почти как чернила, глаза. Дверь за ним была немного приоткрыта, и я увидела женщину в квартире, похожей на нашу. Она заметила меня, открыла дверь пошире и спросила, как меня зовут.

– Эмми, – прошептала я. Настоящее имя у меня было Эмма, но немцы звали меня Эмми. Так как я не говорила хорошо по-немецки, я не могла ничего возразить и имя так и прилепилось ко мне. Кроме того, оно звучало более нежно, чем просто Эмма. Я не знала никого по имени Эмма среди ребят моего возраста и по этой причине мне казалось, что имя Эмма должно было бы принадлежать старой деве.

Женщина показала на мальчика и сказала: «Это мой сын Гюнтер».

Я застенчиво улыбнулась. Его присутствие на лестнице отгоняло мои страхи. Я теперь знала, что по крайней мере рядом со мной есть еще одно человеческое существо и я забыла о воображаемых привидениях. Через несколько дней мы с Гюнтером подружились. Позднее у своей мамы узнала, что женщину звали фрау Ширах. Так как Гюнтеру не разрешали отходить от дома, то большую часть времени мы проводили на лестничной площадке или в коридоре, в который не выходили классные комнаты или прямо перед зданием.

Однажды я увидела, как Гюнтер катается во дворе на двухколесном велосипеде. Несмотря на то, что многие люди в студенческом городке ездили на велосипедах, мне еще не приходилось видеть велосипед так близко. Я смотрела, как мой друг пытается взобраться на велосипед. Так как это был взрослый велосипед, то Гюнтер не мог взобраться на сидение, поэтому он ехал на нем, просто упираясь ногами в педали. Он проехал мимо меня, ведя его за руль. Затем он соскочил с него, когда велосипед слишком сильно разогнался, остановил его и начал все сначала. Мне показалось это невероятно забавным. Я смотрела за его движениями, сгорая от желания попробовать самой покататься на велосипеде.

Наконец я набралась смелости и попросила:

– Можно мне покататься?

Гюнтер сделал еще пару кругов и затем спокойно сказал: «Вот, можешь покататься».

Мое сердце забилось от волнения. Я внимательно смотрела за Гюнтером и конечно же я смогу сделать то же самое. Дрожа от возбуждения, я схватила велосипед за руль и повторила все движения Гюнтера. Колеса начали вращаться, когда я встала на педали и они завращались еще быстрее. Я представления не имела о том, как мне остановиться! И я боялась спрыгнуть с него. Куда же я так уеду на нем? Ответом стало мое падение, когда переднее колесо попало в выбоину на дороге.

В первую секунду я растерялась. Я открыла глаза и посмотрела на небо. Затем я поднялась на ноги и поняла, что совсем не ушиблась. Когда я стала отряхивать с себя пыль я поняла, что с моей одеждой творится что-то неладное: на мне было приталенное платье, подаренное фрау Ойлер. Когда я посмотрела на него, то увидела, что оно разорвано от верха до пояса. Наверное, оно зацепилось за велосипед и порвалось. Я испортила самое красивое платье. Я сразу же зарыдала. Гюнтер смотрел на выбоину в дороге, но я не обращала на него внимания. Я побежала обратно домой к маме. Что она скажет? Рассердится ли она на меня?

Когда мама увидела меня плачущей, она уронила швабру и обняла меня, чтобы успокоить. Она не стала ругать меня, только посочувствовала: «Мне так жалко, доченька. Что же произошло? Какое ужасное происшествие. Ты нигде не ушиблась?» Физической боли не было, но если разорванное платье может порезать маленькую девочку, то именно это и произошло. Мама постаралась починить платье, но оно уже не было таким красивым как прежде.

Однажды я спустилась вниз по лестнице к Гюнтеру. Дверь в квартиру к Ширахам была широко открыта. Я заглянула в квартиру и увидела, что комната совершенно пуста. Не было никаких следов их пребывания. Я побежала к маме, чтобы сообщить ей эту новость.

– Мама, они уехали! Наши друзья уехали.

Мама улыбнулась, но затем на ее лице появилось озабоченное выражение: «Фрау Ширах недавно мне сказала, что им придется скоро уехать. Я надеюсь, что они смогли уехать».

– Куда уехать? – спросила я.

– Я не знаю. Лучше об этом не знать.

– Почему Гюнтер не попрощался со мной? Он вернется назад? Я его увижу снова? – я начала плакать.

Мама прижала меня к себе и сказала: «Думаю, что мы их больше не увидим. Жалко, что Гюнтер не попрощался. Он, наверное, не знал, что происходит до самого последнего момента. Они так торопились. Я уверена, что он хотел с тобой попрощаться, но ему с мамой нужно было успеть на поезд».

Я почувствовала резь в желудке. За это короткое время я успела подружиться с Гюнтером. Несмотря на то, что мы мало разговаривали, мы находились в похожей ситуации, которая связывала нас необъяснимым образом. Мы каким-то образом понимали друг друга. И теперь мой первый настоящий друг уехал, и я остро почувствовала одиночество. Ночью, я думала о том, что лучше мне было бы вообще не встречаться с ним. Боль от потери друга была хуже, чем отсутствие друга вообще.

Эту женщину и Гюнтера окутывала какая-то тайна. Я никогда не задавала вопросов, и я знала, что задавать вопросы – это опасно. Если кто-то считал нужным что-то рассказать о себе, этого было достаточно. Если никто ничего не рассказывал, то этого также было достаточно. В глубине сознания я думала о том, связана ли каким-то образом фрау Ширах и Гюнтер с немецким чиновником. Они были явно евреями и наверняка кто-то их выслеживал. Позднее, вспоминая эту историю, я поняла, что скорее всего семья Ширах убежала из страны с помощью неизвестных симпатизировавших им людей. Конечно, мы ничего не знали наверняка ... Может быть их обнаружили ...

Без друга я бродила одна по территории школы. По извилистой дорожке я проходила по центральной части городка. Я не торопилась и пыталась заглянуть в окна полуподвальных помещений в домах, стоящих вдоль дороги. Все здания были похожи на те, в которых работала мама. Перед одним домом я остановилась и осторожно заглянула внутрь. За решеткой я увидела мужчин, одетых в такую же тюремную форму, которую мы носили в Фаллерслебене. Они работали за длинными столами, ремонтируя обувь. В углу комнаты я заметила надзирателя, зорко присматривавшего за заключенными. Я слышала о них от брата. Они были русскими военнопленными, которые трудились здесь, как рабы, в лагере гитлеровской молодежи выполняя разную работу для персонала лагеря.

Одно из окон за решетками было открыто, и кто-то из мужчин широко улыбнувшись сказал мне: «Привет, землячка!» Я посмотрела на говорившего, но побоялась что-то сказать в ответ. Нас предупредили, чтобы мы не разговаривали с военнопленными. Мне стало грустно. Эти мужчины выглядели такими одинокими, запертыми и изолированными от общества за зарешеченными окнами.

 

* * *

 

Мама работала только несколько недель в здании 7А и в примыкавшем к нему аналогичном здании. Затем ей дали другую работу в огромной кухне, в которой готовили пищу для учащихся, преподавателей и партийных руководителей. Ее работа состояла в том, чтобы чистить картофель и яблоки, резать лук и другие овощи, подметать пол, мыть посуду, чистить котлы, печи и плиты. Иногда ее назначали на временную работу в другие здания, но всегда возвращали обратно работать на кухню.

Тарасик был для школы и грузовиком и посыльным. Он нагружал по сто буханок хлеба в тележку, которую прицеплял к старому, изношенному велосипеду и развозил по различным зданиями в городке. Студенты ели в нескольких местах и поэтому пищу необходимо было перевозить из кухни. Тарасик также разгружал приходившие грузовики, и вообще был в школе грузчиком. Когда такой работы не хватало, его посылали на другие работы, разносить письма или ремонтировать окна.

Тарасик был очень худым, и работа была для него в большинстве случаев непосильной. Но он спокойно принимался за любую работу. Он держался уединенно, много не разговаривал и делал то, что ему приказывали. Однажды, ему приказали завести рукояткой автомобиль для одного из офицеров. Машину он завел, но совершенно выбился из сил. Кто-то вбежал в комнату, где мы обедали и закричал, что какой-то русский парень потерял сознание. Сердце мое забилось от волнения, когда я подбежала к окну. Кто-то, склонившись над братом приводил его в сознание. Он наконец встал, смущенный и бледный, улыбнулся, но ничего не сказал.

Мама с братом работали каждый день без перерыва. Работа надломила маму, и вечером, когда я спрашивала ее, как она себя чувствует, она отвечала, что у нее немного болит голова или желудок. Она написала сестре несколько писем и несколько раз упомянула, что ей невероятно сложно становится выполнять обязанности. И однажды утром, она просто не смогла встать с кровати.

– Пожалуйста, пойди скажи госпоже Шторц, что я сегодня не очень хорошо себя чувствую, – сказала она. Я отправилась на кухню и рассказала о болезни госпоже Шторц, заведовавшей кухней. Сначала она стала ворчать о том, кто же теперь будет делать эту работу, но затем она показала на еду и попросила отнести ее маме.

В тот же день пришла фрау Бёсханс.

– Это очень опасно, – строго предупредила она маму. – Правило таково, что вся работа должна быть сделана, а за каждый вид работы отвечает конкретный человек. Если вы не сможете делать эту работу, то вас должен заменить кто-то другой. Никто из нацистских служащих не должен знать о вашем состоянии. Их не беспокоит здоровье человека. Они беспокоятся только о том, чтобы работа была сделана. Они нисколько не сочувствуют и будут заставлять вас работать вне зависимости от самочувствия.

На следующий день мама снова начала работать и постаралась выполнить все возложенные на нее обязанности. Но тело ее было очень слабым и повседневные обязанности оказались для нее непосильными. К этому времени сестра уже была готова заменить маму. Однажды были просто поражены увидев в нашей комнате Ганусю. Мы радостно обнялись нашим семейным объятием.

– Я приехала, чтобы дать тебе возможность отдохнуть, мама! – объявила она. – Мы поговорили с фрау Ойлер о твоем здоровье. Она сказал, что я была хорошим и преданным работником и у меня никогда не было отпуска или что-нибудь в этом роде, кроме редких выходных дней. Она договорилась через своего шурина, и я теперь пробуду здесь две недели. Я поработаю на твоем месте, а ты пока отдохнешь.

Мама заплакала и обняла дочь. Само ее присутствие было достаточным ободрением!

Ганусе поручили мыть окна с невысокой, крепко сложенной русской блондинкой Аксютой. Он была здоровой, проворной работницей и кроме того оптимисткой. Я приносила маме еду каждый день. Я отправлялась на кухню, забирала у госпожи Шторц еду и относила маме. Затем я околачивалась рядом с сестрой и Аксютой.

Однажды вечером, сестра сказала о своей напарнице:

– Ее отношение к жизни поможет ей пережить немало трудностей, – сказала она мне. – Помни об этом, сестричка. Если ты будешь всегда кислой, опускать голову, то тебе будет трудно выжить. Но если у тебя будет положительное отношение к жизни, то тогда это поможет тебе выжить.

– У нашей мамы положительное отношение к жизни, – заметила я.

– Да, но здоровье у нее слабое. Она слишком много работала одна и не знала покоя. Я надеюсь, что эти две недели смогут оживить ее.

Удивительным образом здоровье мамы поправилось и когда она возвратилась на работу, то ее отправили убираться в пекарне, располагавшейся в южной части городка рядом с нашим домом.

Однажды, когда мама открывала дверь своего шкафа, чтобы повесить туда после работы фартук, на противоположной стороне открылась дверь и оттуда вышел молодой русский и улыбнулся маме. Было очевидно, что он был военнопленным и, поэтому, нам не позволяли с ним разговаривать. Но он знал, что мама была русская и они общались, обмениваясь улыбками один-два раза в день, пока рядом не было посторонних. Это было опасно, так как нам запрещалось даже улыбаться друг другу.

Через пару дней после обмена улыбками с молодым мужчиной, мама подошла к шкафу в конце рабочего дня и обнаружила, что в рукаве что-то топорщится. Она пошарила там и вытащила кулек со сваренными вкрутую яйцами. Что за чудо! как они туда попали? Через несколько дней в рукаве обнаружилась буханка хлеба. Мама вспомнила те улыбки и мгновенно догадалась, откуда появилась эта еда. Эти подарки были так необходимой добавкой к нашему скудному питанию. Нас это сильно ободрило, что кто-то заботится о нас и готов был рисковать для того, чтобы помочь нам. В следующий раз, когда мама поймала его взгляд, она с улыбкой погладила себя по животу, давая понять, что подарки достигли своего назначения.

Несмотря на то, что мама работала на кухне или в пекарне, нам постоянно не хватало еды, хотя еда и была гораздо лучшего качества, чем в Фаллерслебене. Мы ели картошку и овощи, которые выращивались в огороде рядом с городком для снабжения школы. На завтрак мы обычно получали кусок хлеба с маслом. Это была моя самая любимая еда. Между завтраком, обедом и ужином перекусить было нечего.

Вращаясь рядом с кухней и слыша, как разговаривают люди, я все более и более впитывала немецкий язык. Часто, когда мама работала, я сидела на ступеньках и играла с двумя небольшими соломенными куклами, которые подарила мне Хеди. Однажды, ко мне подошли две немецкие девочки моего возраста. Скорее всего они не знали о правилах, о том, что нельзя разговаривать с иностранцами или, может быть, они подумали, что я немка. Они застенчиво подошли ко мне и стали рассматривать мои куклы.

Наконец одна из девочек показала пальцем и спросила: – Wie heissen deine Puppen?[6]

Она думала, что я отвечу, как обычный немецкий ребенок, назвав их по имени. Я поняла вопрос, но не знала, как правильно сказать по-немецки, и поэтому я ответила словами, которые знала: – Das ist Grossvater[7], – сказала я, показывая на куклу-мальчика. – Und Grossmutter[8], – добавила я, указывая на куклу-девочку.

Они переглянулись и захихикали.

– Ты такая смешная! – сказала одна из девочек.

– Ты смешно говоришь, – сказала другая.

Я почувствовала смущение и неловкость, улыбнулась и ничего более не сказала. Но что-то заставило меня подумать, что они засмеялись не над тем, что я сказала, а потому я сама была смешной. Они побродили вокруг меня еще пару минут и затем отправились восвояси, но я почувствовала какое-то родство с ними. Они были приблизительно моего возраста и мне хотелось увидеться с ними еще раз.

На следующий день они пришли опять и поздоровались. Затем я узнала, как их зовут. Одну звали Криста, это была девочка с темными волосами. Другую звали Анне Мари, это была девочка со светлыми рыжеватыми волосами и веснушками на носу и щеках. У обоих были длинные косы. У всех немецких девочек были длинные косы и мне тоже хотелось иметь такие. Как мне хотелось, чтобы там, в Фаллерслебене, мне не обрезали волосы! Тогда бы я могла заплетать свои волосы в такие же косы как у них, и тогда бы они не думали, что я какая-то другая или смешная.

Девочки часто приходили ко мне, и мы вместе болтали. Разговоры на немецком стали даваться мне гораздо легче и доставляли удовольствие. Однажды, Криста пригласила меня к себе домой, в здание, стоявшее от кухни через два дома. Родителей дома не было. Она провела меня к себе в комнату, и я была поражена обилием разнообразных игрушек. Там были куклы, которым можно было менять платье, маленький игрушечный жук и другие игрушки. Вряд ли я до этого видела так много игрушек. Как ребенок может выбрать то, с чем он хочет играть? Я в трепете взирала на все это. Криста пригласила меня поиграть с ней еще раз и мне нравилось играть с ней и с Анне Мари.

Но внезапно наша дружба с Кристой и Анне Мари прекратилась. Они больше не подходили ко мне поболтать и больше не хихикали со мной. Я часто медленно проходила мимо дома Кристы, надеясь, что когда она меня увидит, то пригласит меня к себе. Однажды я увидела, как она посмотрела на меня в окно, но затем задернула занавеску.

Что случилось? Что я такого сделала? Может я им больше не нравлюсь? Скорее всего, родители Кристы возражали против этой дружбы и постарались разорвать отношения по политическим соображениям. Снова появилось чувство отверженности, как в тот день, когда, даже не попрощавшись, уехал Гюнтер. Я ненавидела боль, но я ничего не могла сделать, чтобы избавиться от нее. Боль застряла у меня в груди, как если бы я проглотила камень.

Рядом с домом Кристы жил господин Крюгер, начальник моего брата, с женой, дочкой и родителями. Однажды в зимний день, когда шел снег я проходила мимо этого дома и увидела дедушку Крюгера, тащившего за собой санки. На санках сидела симпатичная голубоглазая девочка, которой было где-то три или четыре года.

– Ты хотела бы прокатиться на санках вместе с Зигрун? – спросил он меня. Я с радостью взобралась на санки, и мы весело покатили вместе.

Несколько раз, когда дедушка выходил вместе с внучкой на прогулку, они приглашали меня вместе с собой. Зигрун и я радовались возможности быть рядом, хотя она была молчаливой и застенчивой. Поэтому мы чаще всего мы шествовали в тишине. Вдруг эти прогулки прекратились без всякого объяснения и предупреждения. Позднее я поняла по напряженному и грустному лицу мужчины, что кто-то предупредил его, чтобы тот не общался с русской девочкой из низшего общества. Нацистские приказы касались всех немцев. Приказал был прост: не общаться с рабочими-славянами. Дедушка не мог больше рисковать, находясь в моем присутствии или же его семья могла подвергнуться серьезным преследованиям.

Я снова почувствовала боль в груди и желудке. Я не могла есть. Что плохого в том, чтобы я прогулялась вместе со стариком и его внучкой? Я не могла этого понять, это было совершенно бессмысленно.

Единственным человеком, который не боялся помогать мне, была фрау Бёсханс. Я ощущала ее любовь. – Ты должна учиться в школе, – сказала она мне однажды. – Это просто бесполезная потеря времени для такого молодого ребенка как ты, чтобы бродить и убивать время день за днем.

Несмотря на ограничения для иностранцев она каким-то образом убедила людей, заведовавших школой, чтобы меня приняли в детский сад. Райхенау был таким маленьким городом, что школа располагалась совсем недалеко и фрау Бёсханс утром отвела меня туда.

Как только я вошла в класс, я поняла, что попала на небо. В комнате стояли небольшие столы и такие же стулья для примерно пятнадцати детей. На одной стене, разрисованной традиционными немецкими цветами: энцианом и эдельвейсома, были аккуратно развешены пальто. Спинки стульев были разрисованы сценами из сказок. Одна из стен была полностью покрыта рисунками – одни были нарисованы ученики, другие вырезаны из журналов. На противоположной стене висела доска и над ней был выведены красивые буквы алфавита. Я никогда не была рядом со школой и была просто поражена этим зданием, новым языком. Для меня здесь все было в новинку. Все здесь поражало воображение. Меня переполняли радость и возбуждение, и я была готова выучить все, что только можно было выучить. Мое присутствие в школе наконец-то дало мне чувство теплоты и окончательного чувства принадлежности к чему-то.

После долгих зимних дней, когда мне совершенно нечем было занять свое сознание и внимание, школа была праздником для моих органов чувств. Красивая женщина в красно-белом приталенном платье рассказывала нам истории. Мы рисовали и пели песни и играли – иногда в классе, иногда в коридоре. Я обнаружила, что выучила много немецких слов просто слушая людей и довольно уверенно им пользовалась. Я понимала учителей и училась очень легко, и быстро смешалась с остальными детьми, большинство из которых было моложе меня где-то на год.

Однажды красивая женщина вела урок во дворе здания, в котором в тот день убиралась моя мама. Мы играли игру, в которой все дети, взявшись за руки становились вокруг девочки, которая была принцессой. Мы танцевали вокруг нее и пели песню. Я всматривалась в окна, надеясь увидеть, как мама посмотрит и увидит меня. Затем была моя очередь – я стала принцессой, которая стояла в центре хоровода! Когда одноклассники танцевали вокруг меня, одна лишь мысль не покидала меня: Видит ли меня мама? На короткое время я стала принцессой. Как мне хотелось, чтобы она увидела меня в окно! А в это время дети пели: «Dornroeschen war ein schoenes Kind, schoenes Kind, schoenes Kind»[9].

Я не могла дождаться вечера, чтобы спросить у мамы, видела ли она меня в окно. Она улыбнулась и сказала: «Я наблюдала за тобой через крайнее окно на втором этаже. Моя доченька стояла в середине, и дети танцевали вокруг нее!» Какой я была счастливой в тот день!

Во время занятий я также иногда попадала в неловкое положение. Однажды учительница спросила меня: «Эмми, когда у тебя день рождения?»

Я посмотрела на нее, не понимая, о чем она спрашивает. Что такое день рождения? – подумала я про себя.

– Это день, в который ты родилась, – сказала учительница. Я все еще не могла понять ее. – Завтра мы отмечаем день рождения Ильзы. Почему бы тебе не спросить у мамы, когда у тебя день рождения, чтобы мы могли для тебя что-нибудь приготовить.

Так я в первый раз услышала о том, что существуют дни рождения. Я не знала, что это такое или есть ли у меня этот день рождения. Был только единственный способ установить истину. Вечером, когда я ложилась в кровать я спросила маму:

– Мама, а у меня есть деть рождения?

Она усмехнулась и ответила: – Конечно есть, доченька! Тебя бы здесь не было, если бы у тебя не было дня рождения.

Я очевидно не особенно задумывалась о том, когда я родилась.

– А когда у меня день рождения? – спросила я.

– Ты родилась 25 февраля 1936 года.

На следующее утро я подошла к учительнице и сообщила ей радостное известие. Через несколько дней, она подарила мне красивую толстую белую свечку с сидящими на ней божьими коровками. Все дети запели песню: «Wer hat denn heute Geburtstag? Die Emmi hat Geburtstag! Fa la la la la!»[10] У меня было необычное ощущение от того, что все пели для меня.

Через несколько дней в класс зашла женщина и о чем-то спокойно стала разговаривать с учительницей. Женщина посмотрела на меня пару раз, и я сразу же почувствовала себя неуютно. Наша учительница была явно взволнована. Когда женщина вышла из класса, через несколько минут, когда все были заняты рисунками, учительнице мягко коснулась моего плеча и знаками показала мне идти за ней. Мы стояли за дверью классной комнаты, и она смотрела на меня грустными глазами. «Мне очень жаль, Эмми, но ты не сможешь приходить больше сюда».

Мне понадобилось некоторое время, чтобы понять, о чем она говорит. Нет, этого не может быть! Мне так нравится здесь. Я была такой хорошей ученицей. Здесь можно так многому научиться. Я просто не могу прекратить занятия.

Учительница склонилась передо мной и посмотрела мне в глаза, в которых стояли слезы. «Я знаю, что тебе нравится школа. Ты умная девочка. Но один человек из родителей учеников говорит, что тебя здесь быть не должно. Она говорит, что ты не немка и настаивает на соблюдении гитлеровской политики о том, что немцы не должны смешиваться с иностранцами. Мне очень жаль, но я ничего не могу поделать, это очень опасно для меня ...”

Казалось, кто-то пронзил кинжалом мое сердце. Хотя и не было никаких физических причин для боли, боль была просто невероятной. Я не могла понять, почему меня не хотят видеть рядом с собой. Я хорошо ладила с другими учениками. Почему родители не любят меня? Учительница не знала, что сказать. Она только гладила меня по голове, затем взяла меня за руку, и мы вышли из здания. Я медленно спускалась по ступенькам и затем побежала. Я пробежала мимо группы офицеров, но не стала останавливаться для приветствия. Я пробралась среди учащихся школы. Слезы застилали глаза. Я вбежала в здания перепрыгивая через ступеньки, ворвалась в нашу комнату и захлопнула за собой дверь. Я упала на кровать и долго плакала. Когда я уже не могла больше рыдать, я уснула. Когда я проснулась, я все также ощущала боль: она так и не прошла.

Ничто не могло заставить меня почувствовать себя более отверженной, чем этот случай. Я не могла понять, чем я отличаюсь от других детей. Почему они не любят меня? Я хотела дружить с людьми, почему они не хотят дружить со мной?

Тем вечером мы с мамой долго разговаривали по душам. Она плакала вместе со мной. Мне показалось, что этот случай ранил ее больше, чем меня.

– Моя маленькая девочка, – все повторяла она, укачивая меня, пока я плакала в ее объятиях. Она, конечно же, понимала меня. Нас отвергали со всех сторон: свой собственный народ, немецкие чиновники, а теперь и просто посторонние люди, переносившие свои предрассудки в том числе и на детей.

Доченька, эти люди не знают, что они делают, – сказала мама, пока я рыдала в ее объятиях. – Война заставляет их делать такие вещи, о которых бы они и не подумали в мирное время. Нам надо подождать. Наступит тот день, когда все изменится. В тот момент, я не могла представить себе, что обстоятельства могут измениться. Кроме боли от чувства отверженности я вдруг вспомнила о том, что было раньше, что произошло с Гюнтером, Кристой, Анне Мари и Крюгерами. Все это сокрушило меня до такой степени, что я просто не могла больше жить. Неважно, по каким причинам все это произошло. Никакие объяснения не могли уменьшить мою боль.

Я не понимала, откуда взялась ненависть и дискриминация, но на себя я ее ощущала. Я уверена, что было бы гораздо легче, если бы кто-нибудь меня ударил. По крайней мере боль бы прошла. Но боль от чувства отверженности не проходит. Я проснулась с этой болью на следующее утро и через день.

Я чувствовала себя спокойнее только когда мама убаюкивала меня. Она пыталась напомнить мне о надежде: «В один прекрасный день мы будем жить лучше», – часто говорила она. Не знаю, насколько сама она в это верила. Я знаю, что боль эта сидела во мне долгое время, постоянно напоминая о себя как незаживающая рана. Она оставила на моем сердце глубокий невидимый шрам, который превратился в укоренившееся чувство обиды, когда я выросла.

 

[1] Союз немецких девушек (нем.).

[2] Рос эдельвейс, красивый эдельвейс ... (нем.)

[3] Работа делает жизнь сладкой (нем.).

[4] Колеса должны вращаться для победы (нем.).

[5] Тшш, враг слушает (нем.).

[6] Как зовут твоих кукол? (нем.)

[7] Дедушка (нем.).

[8] Бабушка (нем.).

[9] Спящая красавица была красивым ребенком, красивым ребенком, красивым ребенком (нем.).

[10] Чей сегодня день рождения? Это день рождения Эмми! (нем.)

Поделитесь ссылкой на статью с друзьями в соцсетях. Божьих Вам благословений!

Предстоящие события

No events found
You are here:   ГлавнаяБиблиотекаПрозаДО СВИДАНИЯ не значит ПРОЩАЙ19. Отверженная в лагере гитлеровской молодежи. Зима 1943-44
Яндекс.Метрика pukhovachurch.org.ua Tic/PR Настоящий ПР pukhovachurch.org.ua Рейтинг@Mail.ru