20. Друзья среди врагов.1944

Создано 14 Ноябрь 2015 Автор: Эми ДЖОРДЖ Категория: «До свидания» не значит «Прощай»
Просмотров: 824
Печать

Я
 снова осталась одна. Обычно я отправлялась вместе с мамой на кухню. Пока она работала, я бродила по городку. Площадок для игры не существовало, и ребенку заняться было абсолютно нечем. Когда позволяла погода, я бродила по лугу, находившемуся рядом с кухней. Луг тянулся вверх по холму к кладбищу. Я никогда не встречала там людей, но с того места я могла видеть кухню, в которой работала мама, и поэтому я не чувствовала себя совершенно одинокой. Это было спокойное место и напоминало мне место за нашим домом на Украине. Трава была идеально подстрижена. Повсюду виднелись анютины глазки; другими цветами были тщательно обсажены могилы.

Иногда я думала о тех, кто здесь похоронен. Моя сестра считала, что здесь похоронены бывшие пациенты лечебницы для душевнобольных, превращенной теперь в школу. Гитлер просто уничтожил их всех. Я поежилась от одной мысли о такой жестокости, но мне не страшно было находиться на этом месте. У меня было нечто общее с этими людьми: я также страдала от жестоких указов Гитлера. Теперь эти люди обрели покой, теперь они не страдали и на несколько секунд, стоя между ними, я также обретала спокойствие.

Я бродила через лабиринты дорожек и аккуратно подстриженных кустов, сама природа, казалось, желала утешить меня в этом царстве отверженных. Птицы распевали свои песни, не ведая о ужасных битвах, идущих сейчас на севере и о страданиях беженцев, рабов и военнопленных. Я сидела на могильном камне, солнце ласкало мое лицо, и я вспоминала, что точно такое же ощущение было у меня, когда я сидела рядом со своим домом на Украине. Что я тогда ощущала? Я ощущала любовь. Я знала, что меня любят. Да, мама любила меня, но было еще что-то. Я чувствовала, что меня любит кто-то еще, кого я даже не знала по имени. Он позволял всходить солнцу и согревать меня, давая тем самым понять, что я любима, когда оставалась совсем одна. Может быть когда-нибудь я встречусь с источником этой любви. Прежде чем уйти отсюда, я наклонилась и сорвала несколько полевых цветов, чтобы отнести маме.

Через несколько дней, вечером, в нашу дверь раздался легкий стук. Он привел нас в замешательство, так как никто, кроме фрау Бёсханс не стучал к нам в дверь. Тарасик открыл дверь и ... за дверью стояла красивая девушка в пижаме. Она улыбнулась и сказала по-немецки:

– Меня зовут Долли. Можно мне войти?

Конечно, мы позволили ей войти. Мы уже так привыкли подчиняться каждому приказу немцев. Однако мы знали, что она одна из учащихся школы, а нам было известно о правилах, запрещающих нам общаться с ней. Мы неловко стояли молча несколько минут. Долли хихикнула. Тарасик пробормотал:

– Разве тебе можно здесь находиться?

– Я просто хотела встретиться с тобой! – ответила она. – Я тайком улизнула из общежития. Никто меня не заметил.

Тарасик покраснел. Ему льстило такое внимание, но он также страшился последствий. Если все откроется, разве не его станут во всем обвинять? Они могли казнить его за это. И все-таки, было какое-то приятное ощущение страха от этой неожиданной встречи.

– Почему ты пришла? – хотел узнать брат.

– Я видела тебя вчера за ужином. – Она хихикнула еще раз. – Я уже некоторое время за тобой наблюдаю.

Тарасик не знал, что ответить. Я прижалась к маме. Она не понимала, что происходит. В этом визите был заключен какой-то страх и любопытство. Мы не хотели этой встречи, но не могли и избежать ее. Она была такой красивой, дружелюбной и наивной девушкой.

Брат наконец нарушил неловкую тишину.

– Ты знаешь, что мы из России? – Немецкий моего брата постепенно улучшался, но все-таки акцент был заметен.

– Я знаю, – застенчиво ответила она. – Я никогда не встречалась с мальчиком из России. А теперь я встретилась! Она стала рассказывать нам о своей жизни. – Я из Гамбурга. Мои родители живут там и мой брат. Мой отец руководит большим заводом. Из всей школы выбрали только меня, чтобы отправить в эту школу. Я уже второй год в Райхенау.

Она улыбнулась еще раз и сказала: «Наверное, мне надо уже идти, пока меня не хватились. Может быть я еще появлюсь тут». Сказав это, она выскользнула за дверь. У меня было большое искушение отодвинуть штору и посмотреть, как она выходит из дома, но за окном было темно. В глубине души мы все были испуганы. Что это все значит? На самом ли деле эту девушку привлекал мой семнадцатилетний брат? Или ее просто привело сюда любопытство? Или же действовала просто из ребяческих побуждений, нисколько не заботясь о том, что она подвергает нас огромной опасности? Конечно же, интерес к моему брату у нее был большой, стоило видеть, как она пожирала его глазами.

Через несколько дней Долли появилась опять. Точно такая же сцена повторилась еще два-три раза. Тарасик был напуган этими визитами Долли, но одновременно это ему льстило. Посещения всегда происходили после объявления времени светомаскировки и длились совсем недолго. Можно было обменяться только парой фраз. Может быть, таким образом девушка проявляла свое несогласие с гнетом режима, под которым приходилось жить каждый день. Может быть, ей надо было самой увидеть, что мы обычные люди, ничем не отличающиеся от немцев. К сожалению, мы так и не смогли это узнать, так как правила были очень строгими и опасность слишком велика, чтобы поддерживать частые и продолжительные контакты.

В свое последнее посещение Долли протянула брату лист бумаги. «Это мой домашний адрес. Если когда-нибудь тебе предоставится возможность после войны ... я имею ввиду, когда все изменится, то приезжай навестить меня».

Вскоре после этого она покинула молодежный лагерь. Мы так и не узнали почему. Может быть, кто-то из ее друзей «настучал» начальству на нее?

 

Фрау Бёсханс всегда была для нас особым другом. Она сказала, что я могу называть ее тетя Лола. Хотя мы и довольно хорошо узнали ее, в ней продолжала оставаться какая-то тайна. Была ли она русской или немкой? У нее была девочка-подросток, которая работала в городке. Ей с подругой понравился мой брат, они постоянно строили ему глазки и старались завязать отношения, поддразнивая и флиртуя с ним.

Однажды фрау Бёсханс сказала, чтобы я оделась в свою самую теплую одежду, и мы отправились пешком в город Констанц, расположенный приблизительно в четырех-пяти километрах от нас. В центре города был целый ряд тщательно украшенных магазинов. Я пристально вглядывалась через стекло каждого магазина. Несколько магазинов были закрыты, но остальные были наполнены товарами. Я никогда не видела таких магазинов, в которых бы продавались одежда, обувь, цветы, книги – самые различные товары.

– Конечно сейчас совсем не так, как было до войны, – сказала фрау Бёсханс. – Тогда прилавки были полны. Можно было купить практически все, что можно было пожелать. Сейчас товары трудно достать. В этих магазинах больше товаров только по той причине, что рядом проходит швейцарская граница и большая часть товаров привезена из Швейцарии.

Я слушала, осматривая между тем удивительные вещи в магазинах, не совсем понимая объяснений фрау Бёсханс. Я не поняла, что такое Швейцария, и почему она могла производить такие товары, которые Германия не могла. Но это не имело большого значения для восьмилетней девочки. Фрау Бёсханс взяла меня за руку, и мы вошли в универмаг. Он был заполнены восхитительными вещами: там были куклы, статуэтки и чайные чашки из фарфора, пивные кружки и ювелирные изделия. Фрау Бёсханс подвела меня к стенду, на котором были выставлены разные, ярко окрашенные предметы, сделанные из какого-то пластического материала. Ребячий взгляд сам останавливался на этом стенде. Там были котята, птички, жуки с разноцветными камешками вместо глаз.

– Это значки, – сказала она. – Ты можешь приколоть значок к своему пальто и носить как украшение. Какой из них тебе нравится?

Я внимательно изучила все значки передо мной. Я указала на значок в форме симпатичного маленького щенка. У щенка были раскрашенные глаза и красный ошейник. Фрау Бёсханс попросила продавщицу подать нам этот значок, заплатила за него и приколола к отвороту моего пальто.

– Этот значок светится в темноте, – сказала продавщица. Она закрыла ладонями значок и оставила небольшую щелку, чтобы я могла взглянуть на значок в темноте: он на самом деле светился. Мне он понравился, и я заторопилась назад, чтобы показать его маме. Я гордилась этим значком, который был заметен для окружающих, и в первый раз я услышала комплименты в свой адрес, вернее в адрес обладаемой мною вещи.

Мы продолжали бродить по торговому залу просто осматриваясь по сторонам и восхищаясь увиденным. Мы остановились в домике смеха, в котором были выставлены несколько кривых зеркал. Мы засмеялись, когда в одном зеркале увидели себя изрядно похудевшими, затем необычайно толстыми и с другими выделявшимися частями тела, в зависимости от типа зеркала. Затем мы перешли к другому зданию, и фрау Бёсханс поднялась к окошечку и купила два билета. Я взяла ее за руку и последовала за ней в темный зал. Я немного испугалась, так как не знала, куда мы направляемся.

Мы сели в ряду кресел, и вскоре я засмеялась от удивления. Передо мной на стене двигалось изображение, играла музыка и звучала речь. Так я в первый раз попала в кино. Это был как бы волшебный мир, оживший на моих глазах. Это был самый замечательный день для маленькой девочки, которая выросла без игрушек, которая была вынуждена оставаться в кровати целыми зимами напролет, и бродить в одиночестве по городку. В моем сердце, фрау Бёсханс навсегда займет особое место.

К тому времени, когда я уже стала думать, что у меня никогда не будет друзей, я познакомилась с немецкой девочкой. Моего брата часто посылали в теплицу собирать овощи, салат и другую съедобную растительность для отправки на кухню. У человека, заведовавшего теплицей, была дочка, которую звали Руфь. У нее были черные волосы, смуглый цвет кожи, и она была приблизительно моего возраста. Руфь никогда не делала ничего такого, чтобы я могла почувствовать себя иностранкой или человеком, чем-то отличающимся от нее. Казалось, ее нисколько не заботил тот факт, что ее видели вместе со мной. Я не знаю, почему это происходило, но, наверное, потому, что родителей это совершенно не волновало. И все-таки, к этой дружбе я отнеслась поначалу осторожно, чтобы не страдать затем от чувства отверженности.

Как-то Руфь повела меня на общественную свалку, находившуюся на окраине Райхенау. Мы взобрались на кучу мусора и стали искать что-нибудь такое, с чем можно было бы поиграть. Я нашла две маленьких пивных кружки, которые явно предназначались для кукольного дома, и отнесла их к себе в комнату. Что бы как-то занять свое время, на следующий день я снова отправилась на свалку. Я неторопливо ковырялась в мусоре и нашла маленькую жестяную чашечку с ручкой. Она выглядела совсем игрушечной. Скорее всего, она принадлежала кукле какой-нибудь маленькой девочки. Я подняла чашечку и положила ее в карман. Вечером мама вымыла эту чашечку и с хитринкой в глазах попросила меня закрыть на секунду глаза.

– Мы будем играть в прятки! – сказала она. – Но это будет не совсем обычная игра. Прятать мы будет вот эту чашечку.

Вот было здорово! Мама спрятала чашечку в постели, сказала мне, чтобы я открыла глаза и постаралась найти ее. Я осмотрела все вокруг и нашла чашечку под подушкой. Мы засмеялись, и она снова спрятала ее. Так мы повторили несколько раз, и, наконец, я не смогла найти чашечку. Я обыскала всю кровать. Я залезла под кровать, и там ее не было. Я еще раз посмотрела под подушкой, и там ее не было. Я посмотрела в маминых волосах, но и там ее не было. Мама засмеялась, показала пальцем наверх и сказала:

– Она на самом верху.

Я посмотрела в указанном направлении, но не смогла обнаружить чашечку.

– На самом, самом верху! – сказала она, делая особое ударение на слове «самом» и указывая на потолок. Я еще внимательнее стала всматриваться в потолок, и вскоре мама смеялась так, что стала вздрагивать, и у нее на глазах появились слезы.

– На самом, самом верху, – повторила она еще раз. Я исследовала каждый квадратный сантиметр кровати и ощупала всю одежду на маме. Она смеялась так сильно, что ей пришлось лечь на кровать. Она поднесла руку к моему лицу. На безымянном пальце была надета чашечка! Я смотрела в направлении, которое она мне указывала, но не обращала внимания на ее пальцы. Я засмеялась и прижалась к маме. Многие годы спустя, мы с мамой часто говорили «на самом верху», вспоминая о том счастливом случае, произошедшем, когда вокруг бушевала война.

Наша игра была редким мгновением веселья и немного смягчала боль от чувства отверженности. Мы на самом деле были одиноки. Каждый вечер, одевшись в ночные рубашки и лежа в кровати, мы делились самыми сокровенными переживаниями. Иногда мама позволяла мне расплетать ее черные волосы и заплетать их по-новому. Как-то вечером мама сделала из бумаги часы и научила меня определять время, показывая пальцем на цифры и спрашивая, который час. Иногда она нежно гладила меня по спине, пока я не засыпала. Это были мгновения нашего незатейливого развлечения, наша попытка скрыться от ужасов жизни. Нужно было совсем немного, чтобы мы могли почувствовать себя счастливыми, например, эта выброшенная жестяная чашечка, которую можно было уместить на пальце руки.

Тарасику исполнилось восемнадцать лет, и ему выделили комнату рядом с нашей. Ему не нравилось сидеть взаперти, и он часто проводил время, сидя на ступеньках нашего здания, наблюдая за проходящими людьми и думая о нашем будущем.

Большую часть дня я проводила сидя на ступеньках здания, в котором работала мама, или бродила вокруг, исследуя местность, но никогда не уходила очень далеко. Я всегда возвращалась, чтобы вместе с мамой отправиться на кухню во время обеда. Было очень важно не пропускать время приема пищи, так как больше есть было нечего. Рабочим позволялось есть после учащихся и преподавателей школы. Еда настолько отличалась от той, которую готовила мне мама, что иногда я не могла есть то, что нам подавали.

В конце концов, у меня на руках, на пальцах и между пальцами появились незаживающие красные язвы. Эти язвы постоянно чесались и выглядели просто ужасно. Однажды кто-то из работников кухни отвел меня в другое здание к медсестре. В небольшом врачебном кабинете меня встретила симпатичная молодая женщина с рыжими волосами и в очках с толстыми линзами. Нежно поворачивая, она тщательно осмотрела мои руки, затем опустила в ванночку и осторожно вымыла их. Из своего шкафчика она вынула банку с мазью и помазала ранки. Затем она взяла бинт и тщательно обмотала мои руки и пальцы. Она улыбнулась и попросила показать язык. Я повиновалась, и она положила мне на язык большую белую таблетку. У таблетки был приятный кисловатый вкус. Она быстро растворилась, и я проглотила ее. «Приходи каждый день в это же самое время, и я буду проверять твои руки, хорошо?» Я согласно кивнула головой.

Каждый день на протяжении нескольких следующих недель Schwester Liesel, сестра Лизель, мыла мои руки, заново перевязывала их и давала мне по одной белой таблетке.

– Что это такое? – спросила я ее однажды.

– Витамины! – ответила она. – У тебя недостаточное питание. Витамины помогут тебе поправиться.

Когда я слонялась вокруг кухни, мне не позволяли заходить в помещения, в которых работали взрослые. Можно было находиться только у входа и в узком коридоре. Заведующая кухней, фройляйн Шторц, была высокой худой женщиной с суровым выражением лица. Она носила очки, и ее чисто белые волосы были разделены пробором и сложены шиньоном на затылке. На ней всегда был одет фартук и стучащие черные туфли. Это была суровая женщина, я никогда не видела, чтобы она улыбалась.

Вскоре после того как мои руки были забинтованы, она показала на меня пальцем и твердо сказала: «Иди сюда!

Я была уверена, что меня ожидают неприятности и одновременно боялась не пойти за ней. Фройляйн Шторц прошла за дверь в небольшой коридор. Там на подоконнике стояла жестяная кружка, доверху наполненная молоком. Она показала мне на эту кружку. «Это для тебя. Кружка будет стоять здесь каждое утро. Ты будешь приходить и пить это молоко». Затем она прошествовала обратно на кухню. Я взяла кружку и медленно выпила все молоко. Затем я поставила кружку на место.

На следующее утро, когда мама пришла на работу, чашка с молоком стояла на своем месте. До конца войны на подоконнике всегда стояла чашка с молоком. Никто к этой чашке не притрагивался. С помощью молока и витаминов я стала крепнуть, здоровье стало улучшаться, и язвы на руках стали пропадать. Через несколько недель лечения сестра Лизель в последний раз сняла с меня бинты.

– С тобой все в порядке, – сказала она и обняла меня. – Ты можешь сюда больше не приходить. Прежде чем я ушла, она сделала мне небольшой подарок. Это была вырезанная ножницами картинка на зеленом сатине, изображавшая мальчика и девочку, вставленном черную, ручной работу рамку. Мы с мамой повесили ее над нашей кроватью. Это было первое украшение для массивных, холодных стен из бетона, окружавших нас.

Иногда маме давали особые поручения. Например, однажды ей приказали пойти натирать паркетные полы в спортивном зале. Пока она скребла полы, я ходила по просторному, светлому, залитому солнечным светом залу с огромными окнами. У меня возникло особое чувство свободы после заточения в нашей «тюремной» комнате-камере. Я бегала по залу и вслушивалась в эхо от моих шагов, отражавшееся от стен и потолка. Всюду, куда бы я не пошла в городке, всюду меня подстерегали ограничения. Не входи, не разговаривай с другими русскими военнопленными, никуда не уходи без разрешения, ничего не проси. Но здесь, в этой комнате, в течение нескольких минут я могла делать то, что захочу. Никто мне не сказал, что здесь я не могу играть. Я играла на металлическом шесте, веревке для лазанья, брусьях. Как мне хотелось, чтобы мама почаще здесь работала, чтобы я могла приходить сюда кувыркаться и взбираться на все это спортивное оборудование!

 

Мы жили в Райхенау почти год, когда маму вызвали в административный офис. Когда она возвратилась, в руках у нее было разрешение на передвижение. Она сказала, что нам всем надо ехать, чтобы обновить некоторые документы.

На следующий день рано утром мы сели на пассажирский поезд, направлявшийся на север, в сторону города Фрайбурга. Поезд быстро заполнялся пассажирами, в основном людьми в униформе. Мы чувствовали себя очень неудобно, так как нам приходилось надевать нарукавные повязки, по которым сразу можно было определить, что мы из Восточной Европы. Но на нас никто не обращал внимания. Это был прекрасный осенний день. Солнце только начинало подниматься. Воздух был свеж и прохладен, и я любовалась сельской местностью, которая зеленела от недавно прошедших дождей. Мы сделали несколько остановок в небольших городках, и поезд двинулся дальше на север. От локомотива поднимались в небо облачка пара. Мы находились в середине вагонов поезда, так что, когда поезд делал поворот, я могла видеть и сам локомотив, и хвост состава.

Нас всполошил внезапный шепот в вагоне. Внимание всех пассажиров было приковано к солдату, кричавшему: «Вон там!» – и показывал в сторону линии горизонта. В тот же самый момент я их увидела. Это были два военных самолета. Чьи были эти самолеты, вражеские или немецкие? Военные в поезде сразу же определили, что самолеты были явно не немецкими. Они летели так высоко в небе, что казалось они должны просто пролететь над нами.

Внезапно самолеты сделали резкий поворот, и начали стремительно, как молнии, спускаться в нашу сторону. От самолетов оторвались языки пламени и направились в нашу сторону. «Всем лечь!» – прокричал кто-то. Пассажиры сразу же соскочили со своих мест и легли ничком на пол, прикрыв руками головы.

Поезд не замедлил ход. Самолеты приблизились к земле и затем развернулись в нашу сторону. Они снова начали стрелять по поезду. Я ощутила мамину руку на своей голове. Она прижала меня с Тарасиком к полу, как птица, защищающая своих птенцов под крыльями. Сердце у меня билось так сильно, что казалось выскочит из груди.

Раздался визг тормозов, и наши тела прижало к стоящему впереди от нас сиденью. Из окон дождем посыпалось на нас разбитое стекло. От пуль затрещали деревянные стены вагона. Кто-то застонал. Некоторые люди закричали от страха или забились в предсмертных судорогах. Сердце у меня забилось еще сильнее, я думала о том, выживем ли мы в этот раз.

Поезд дернулся еще раз и остановился, наклонившись на одну сторону. Наступила мертвая тишина, и затем раздались испуганные голоса, стоны от боли и страданий. Кто-то впереди нас по вагону выбрался наружу. Сразу же все поднялись на ноги и постарались выбраться из вагона на тот случай, если самолеты вернутся.

Мама поднялась на ноги, схватила нас за руки и потащила вместе с толпой из поезда. Я посмотрела прямо перед собой, когда мы вышли из поезда, и увидела, что в нескольких метрах от поезда в грязной луже лежит огромная бомба. Теперь стало ясно, что нам надо двигаться еще быстрее. Каким-то чудом бомба не взорвалась. Если бы она взорвалась, то смела бы весь поезд с лица земли.

Сзади нас передвигались несколько раненых пассажиров. Один мужчина упал, плача и корчась от боли. Я посмотрела на его брюки и увидела, что они все залиты кровью. Мама быстро подошла к нему, вытащила из своей сумочки небольшое полотенце и прижала к ране, пытаясь остановить кровотечение. Еще несколько человек пытались помочь раненым, нервно поглядывая в небо, опасаясь возвращения самолетов. Одна женщина, видимо медсестра, оказывала помощь раненому. Мама осмотрелась по сторонам: не сможет ли она еще кому-нибудь помочь. Но у нее не было бинтов или инструментов. Было лишь одно полотенце, которое она использовала для перевязки ноги мужчины. Больше она ничего сделать не могла. Она схватила нас за руки, и мы побежали вслед за остальными пассажирами, которые по всей видимости знали, где расположено укрытие.

Большинство побежало к небольшой, расположенной неподалеку станции. Мы пробежали мимо локомотива, завалившегося на один бок. Из трубы все еще выходил пар. Три вагона позади нас также сошли с рельсов, и еще несколько вагонов сильно накренились. Машинист лежал на своем рабочем месте. «Он мертв», – услышала я голос солдата.

Когда мы подошли к станции, стало ясно, что вряд ли она сможет послужить для нас укрытием. Все дрожали от пережитого. Внимание группы привлек пожилой костлявый мужчина с выкаченными, как у сумасшедшего, глазами. Он что-то кричал громким надрывным голосом, но никто не мог понять, что он говорит. Женщина, может быть, его жена или дочь, старалась успокоить его. Я прижалась к маме, и она обняла меня еще сильнее.

– Все будет хорошо, – сказала она. – Они успокоят его. Не бойся, доченька.

Двое мужчин пришли на помощь женщине. Они схватили кричащего за обе руки и повели вперед, в то время как он упирался, кричал и изрыгал проклятия. Его крики врезались мне в память и испугали больше, чем налет на поезд. Что свело его с ума? Может быть, постоянное напряжение в конце концов сломило его?

Я должна сказать, что немцы всегда действовали очень эффективно. Несмотря на хаос в первые минуты нападения, порядок быстро восстановился среди людей. Раненых сразу же обслужили. Солдаты стали ремонтировать пути, прибыл еще один локомотив. После полудня мы сидели уже в поезде и доехали до места назначения.

Остаток дня вспоминается весьма смутно. Мы нашли нужное нам учреждение, мама сделала все дела, и мы вернулись в Райхенау. Следующий день был обычным рабочим днем для мамы и брата. Времени осмыслить то, что произошло просто не было. В тот вечер мы лежали в кроватях, совершенно измученные. Мама дала мне расческу и позволила расчесать ее волосы. Мне нравилось это делать, и я начала затем расчесывать свои волосы, разделила их на две части, чтобы заплести косички. Мои волосы уже отросли достаточно. Я хотела выглядеть так же, как мои подруги Криста, Анне Мари и Руфь.

– Уфф! – воскликнула мама, остановившись на секунду.

– Что случилось, мама?

С удивлением мама потрясла рукой, посмотрела на нее и ничего не сказала. Я притянула ее руку к себе и посмотрела сама. Через запястье пролегал уродливый, красный шрам, как будто след от ожога. От чего мог появиться этот шрам? Она постаралась вспомнить события прошедшего дня. Медленно она положила мне руку на волосы и притянула меня к своей груди, продолжая смотреть на шрам.

Мы одновременно пришли к выводу, что же произошло. Она прижимала мою голову, когда мы лежали на полу вагона во время налета. Это был след от пули! Во время налета, одна из пуль задела ее запястье, пролетев в двух сантиметрах над моей головой!

Ужасно было думать об этом. Наша жизнь могла закончиться во время того налета. Пуля могла пронзить руку мамы и убить меня. Бомба могла взорваться и убить всех нас. Любая из сотен пуль могла попасть в нас, и мы были бы просто включены в число миллионов погибших в этой войне. Кто знал об этом и заботился о нас? По каким-то причинам пуля отклонилась вправо вместо того, чтобы отклониться на пару сантиметров влево. По какой-то причине бомба не взорвалась. По каким-то причинам мы были спасены от гибели.

Был ли это просто случай? Или какая-то великая сила защищала нас?

Поделитесь ссылкой на статью с друзьями в соцсетях. Божьих Вам благословений!

AdSense

Предстоящие события

Нояб
15

15.11.2017 - 21.11.2017

You are here:   ГлавнаяБиблиотекаПрозаДО СВИДАНИЯ не значит ПРОЩАЙ20. Друзья среди врагов.1944
Яндекс.Метрика pukhovachurch.org.ua Tic/PR Настоящий ПР pukhovachurch.org.ua Рейтинг@Mail.ru