23. Убежище. Осень 1945

Создано 14 Декабрь 2015 Автор: Эми ДЖОРДЖ Категория: «До свидания» не значит «Прощай»
Просмотров: 669
Печать

М
ы не знали, сколько сейчас времени. Тент был плотно застегнут, и в кузове была кромешная тьма. Один раз грузовик остановился, и мы услышали голоса. Я сразу же напряглась, опасаясь, что сейчас нас обнаружат. Затем я поняла, что, скорее всего, это был пост на границе между французской и американской зонами. Водитель совершил уже много рейсов через эту границу, и солдаты пропустили его, не обыскивая грузовик.

Путешествие продолжалось, и с ним не проходили и наши сомнения, удастся ли нам доехать до места назначения. Можем ли мы полностью доверять этому человеку?

Грузовик еще раз остановился, и мы увидели, как сквозь тент слегка пробивается дневной свет. Водитель откинул тент.

– Штутгарт, – сказал он. – Выходите.

Он подал руку и помог нам спрыгнуть на землю, а затем спустил и наши узелки со скудными пожитками.

Мы прищурились от яркого солнечного света и постарались определить, где мы находимся.

– Это вокзал, – сказал он по-немецки. – Здесь вы сядете на поезд, идущий до Гёппингена.

– Что он сказал? – спросила мама, которая еще с трудом понимала по-немецки.

– Он говорит, что мы находимся на вокзале.

– Aufwiedersehen[1] и удачи вам! – сказал водитель. Он взобрался обратно в кабину и тронул грузовик с места.

Теплое, солнечное утро благотворно подействовало на наши ослабевшие и затекшие тела. Обстановка же вокруг нас была ужасной. Повсюду вокруг нас были руины и груды мусора, как будто какой-то великан в ярости рушил город и разнес его на мелкие части. Это было также царство тишины. Мы чувствовали себя пришельцами в древней разрушенной цивилизации. Нам понадобилось несколько минут, чтобы понять, что мы стоим на месте разбомбленного депо. Рядом находились около двенадцати путей и платформ в различной стадии поврежденности. Некоторые рельсы были перекручены, как будто бы прачка выжала их, как обычную тряпку. От главного здания осталась пара стен и огромная туча пыли, висевшая у нас над головой. Мы подумали, а много ли поездов может проезжать по путям, которые находятся в таком ужасном состоянии. Когда мы присмотрелись, то оказалось, что пара путей была уже отремонтирована. Наверное, ими уже пользуются.

Расписания прибытия и отправления поездов не было. Не было машинистов, которые могли бы хоть что-то объяснить, вообще, рядом не видно было ни души. Мы подумывали уже о том, что нам придется идти пятьдесят километров до Гёппингена пешком. Но было еще рано, и в течении дня вероятно мог подойти поезд. Часов, чтобы определить время, поблизости не было.

Мы уселись на камни на одной из платформ. В нескольких метрах за кучей щебня стояло несколько пассажирских вагонов. Вместе было сцеплено восемь-десять вагонов, но локомотива видно не было. Может быть, этот поезд поедет в Гёппинген?

Время текло медленно. Глазами, уже привыкшими к солнечному свету, я пыталась обнаружить признаки жизни. Ничего не было! Не было даже птиц или крыс. Вокруг над ушами жужжали только мухи.

Наконец, мы заметили на некотором расстоянии мужчину, направлявшегося в сторону путей. На нем была потрепанная форма, может быть, это был машинист поезда или почтальон. Он пробирался среди щебня и, казалось, никуда не торопился.

– Эммочка! – сказала мама. – Пожалуйста, спроси этого человека, когда будет поезд на Гёппинген.

Не взирая на свою застенчивость, я заставила себя подойти к человеку.

– Извините меня, пожалуйста, – сказала я. – Нам надо поехать в Гёппинген. Будет ли сегодня поезд?

Человек посмотрел на меня и вежливо ответил:

– Да, фройляйн, на пятнадцатом пути должен быть поезд на Гёппинген.

Он указал в направлении стоящих пассажирских вагонов. Я спросила:

– Это тот поезд?

– Да. Через два часа вы увидите локомотив, который присоединят к этим вагонам. Тогда ты с мамой сможешь сесть на него. В поезде вы купите у меня билеты и отправитесь в путь.

Мама ожидающе смотрела не меня, и я объяснила, что мне сказал тот человек. Так как мы были голодны и нам все равно нечего было делать, кроме как только ждать, то мы решили съесть свои бутерброды. Мама была просто изнурена и тяжело опустилась на камни. Казалось, что она израсходовала все свои силы на то, чтобы сбежать из ужасного русского лагеря. Нервозность еще более усугублялась ее неспособностью говорить по-немецки. Она схватилась за желудок. Я была уверена, что мама вот-вот может упасть в обморок, но мы должны были сидеть на этом месте, чтобы не пропустить поезд. Мама заметила мое озабоченное лицо и слабо улыбнулась.

– Мы хорошо добрались до Штутгарта, – сказала она. – Теперь мы рядом с Гёппингеном и Ганусей!

Первый поезд вскоре подошел, но двигался он не в том направлении, которое было нам необходимо. После полудня прибыл локомотив и присоединился к сцепленным вагонам. Человек, с которым я разговаривала, прицепил надпись к первому вагону и помахал нам рукой.

– Пора садиться на поезд, – сказал он и помог нам внести наши узелки. Мама двигалась медленно, опираясь на мое плечо. Мы сели на свободные сиденья и подошедший кондуктор взял с нас небольшую плату за проезд.

Поезд двигался довольно быстро. Он сделал несколько остановок, и через час мы прибыли к месту назначения. В этот раз, конечно, нас никто не встречал, и мы должны были сами найти дорогу к дому фрау Ойлер, чтобы встретиться с сестрой.

По сравнению со Штутгартом, Гёппинген казался совершенно нетронутым. Он уцелел от разрушений бомбами противника, по крайней мере, цела была эта часть города.

– Мама, ты сможешь дойти? – спросила я на перроне, пока поезд отправлялся.

Мама кивнула головой. Тот факт, что мы были рядом с целью нашего путешествия, казалось ободрил ее.

– Ты помнишь адрес? – спросила она меня.

– Это на Хауптштрассе, 36, – сказала я. – Думаю, что я смогу найти дорогу, если мы на станции спросим направление. Может быть, ты посидишь, пока я сбегаю спросить кого-нибудь?

– Нет, я чувствую себя лучше. Мне не терпится увидеть Ганусю!

Я спросила дорогу у женщины, которая, наверное, работала на железной дороге, и узнала, что Хауптштрассе расположена всего в двух кварталах от станции. Мы медленно шли в указанном направлении. Мама еле-еле передвигала ноги позади меня, но отказывалась остановиться и отдохнуть. Ее поддерживала мысль, что осталось пройти всего совсем немного. Ее вдохновение ободрило и меня, и я вспомнила нашу первую встречу здесь с сестрой. Я вспомнила о теплой ванне, чистых простынях и яблоках. При этих мыслях мне захотелось побежать вверх по улице. Но мама опиралась на меня, и мне пришлось замедлить шаг, чтобы поддержать маму.

Так мы прошли десять минут. Мы внимательно вглядывались в номера домов, чтобы не пропустить нужный нам дом. Теперь нас одолевали иные страхи. А что, если мы не сможем здесь остаться? Что, если Ганусе также предписали, как и нам, вернуться в Советский Союз? Что, если Ойлеры не захотят видеть нас? В конце концов, они были побежденным народом, а мы выглядели, как жалкие нищие. Что будет, если они повернут нас обратно? Выбора у нас не было. Мы могли полагаться только на их милость и могли только надеяться, что они окажутся добросердечными людьми и помогут нам.

Мы стояли перед входом в фотостудию. Студия была закрыта. Рядом люди шли пешком или ехали на велосипедах. Промчался джип с солдатами. Рядом с фотостудией была дверь, ведущая в жилые помещения. Она была закрыта.

– Позвони в звонок! – сказала мама.

– Что такое звонок?

Она указала на расположенную рядом с дверью кнопку.

– Нажми на нее пальцем.

Я нажала на кнопку, и в доме раздалась приглушенная трель. Вначале было тихо, и я вопросительно посмотрела на маму. Затем раздался урчащий звук. Я толкнула дверь, и она открылась. На верхней лестничной площадке стояла сестра. Волосы опускались ей на лицо, так как она наклонилась посмотреть, кто зашел в дом.

Вначале мы не могли вымолвить ни слова. Затем Гануся радостно вскрикнула:

– Мама! – И спорхнула по ступенькам. Мы с мамой обняли сестру и заплакали от радости, от того, что мы снова были вместе.

Когда мы наконец разнялись, Гануся схватила наши вещи и понесла их по лестнице наверх.

– У меня для вас сюрприз! – сказала она. Мама схватилась за перила и с моей помощью медленно стала подниматься по ступенькам. Наверху, когда мы вошли в квартиру Ойлеров, мы остановились в изумлении. Долю секунды мне показалось, что я вижу привидение.

– Тарасик! – закричала я и бросилась в объятия брата. Он поднял меня на руки и сильно обнял, затем поставил меня обратно на пол и нежно обнялся с мамой. Некоторое время мы втроем стояли, обнимались и плакали.

Нас переполняли чувства. Мы обрадовались, увидев Ганусю, и вот, теперь, настоящее чудо – Тарасик тоже здесь! Он широко улыбался.

– Как ты сюда добрался? – спросила мама, утирая слезы, струившиеся по ее щекам. Она не стала дожидаться ответа и еще раз обняла его и затем снова заключила в объятия сестру. — Слава Богу! Теперь мы снова одна семья, – сказала мама от всей души.

Я стояла рядом и широко улыбалась. Мой брат был жив и невредим. Какое счастье!

Гануся проводила нас в гостиную, где мама сразу же опустилась на кресло.

– Подождите меня здесь немного, – сказала она. – Я побегу вниз, в магазин, и скажу фрау Ойлер, что вы приехали.

Когда сестра убежала, мама сказала Тарасику:

– Ну, сынок, подойди и расскажи мне все о себе, как ты сюда добрался.

– Со мной все в порядке. Я сам приехал сюда два дня назад.

Мама посмотрела на него так, как будто он воскрес из мертвых. Его присутствие явно прибавило ей сил.

– Пожалуйста, расскажи мне, что с тобой произошло! – еще раз попросила она.

Тарасик начал рассказывать, начиная с того момента, когда он попрощался с нами в Райхенау.

– Всех парней из гитлеровской молодежи и меня погрузили в грузовики и привезли в располагавшийся неподалеку лагерь. Там нам выдали винтовки и преподали несколько кратких уроков о том, как надо воевать. Мы ходили строем, тренировались и выполняли приказы. Никто не знал, куда нас отправят, но слухи ходили, что нас должны послать в Берлин. Там шло самое упорное и заключительное сражение. Затем появились слухи, что война уже почти закончилась. Никто не знал, что происходит в стране. Я знал, что мне надо бежать: я боялся потерять вас с Эммой. А если война закончилась, я знал, что мне придется туго, если меня поймают в немецкой форме, тем более, что мне и не хотелось ее вообще одевать. Итак, однажды мы шли строем, и я решил бежать. Во время привала я ушел в кусты, как будто бы в туалет. Я побежал и бежал до тех пор, пока не очутился далеко в лесу, где я мог бы спрятаться.

Самое первое, что мне надо было сделать – это избавиться от формы. Но у меня не было другой одежды. Я бродил по лесу и случайно наткнулся на группу немецких солдат. Я сказал им, что потерял свою часть, и поэтому они подбросили меня на своем грузовике. Я знал, что они направляются на север, и тут мне в голову пришла идея, что может быть мне стоит пойти в Гёппинген. Я знал, что Гануся живет там. Но я не был уверен, что она еще там, и поэтому думал, что мне стоит пойти и разыскать сначала вас. Короче говоря, меня одолевали сомнения. Солдаты высадили меня на железнодорожной станции. Когда они уехали, я пошел пешком и шел так несколько дней. Я прятался в воронках и спал в лесу, чтобы не попадаться никому на глаза. Я молился, чтобы Господь указал мне, в какую сторону мне надо идти. Я нашел старую рабочую одежду на заброшенной ферме и сразу же спрятал свою форму в яме. В рабочей одежде я почувствовал себя в большей безопасности, но все-таки старался держаться подальше от людей. Я знал, что война закончилась, но не знал, что мне делать дальше. Стоит ли мне идти обратно в Райхенау? Или же мне присоединиться к составу, направлявшемуся обратно в Советский Союз? Или мне лучше сначала найти Ганусю?

Я как-то прятался в воронке рядом с шоссе и увидел колонну грузовиков. На грузовиках были советские флаги. Я не хотел, чтобы меня увидели, но внимательно наблюдал за ними, надеясь увидеть вас с Эммой в этих грузовиках. Вас не было. Тогда я начал думать, что, может быть, вы уже проехали или еще должны будете проехать. Я не знал, в каком направлении идти. Наконец я решил, что мне лучше отправиться в Гёппинген и найти Ганусю...

Вернулась сестра и продолжила его историю:

– Я поливала цветы в ящиках, – сказал она, показав на окно. – Я посмотрела вниз и ... мой брат стоял там, внизу и смотрел на меня ...

Пришла фрау Ойлер и приветствовала нас улыбкой и рукопожатием. Затем фрау Ойлер объявила:

– Я постараюсь устроить так, чтобы вы смогли остановиться у господина и госпожи Ланг на несколько дней.

– Это наши соседи, – пояснила сестра. – У них магазин мужских шляп в соседнем доме.

– Когда вы должны ехать обратно? – спросила фрау Ойлер.

Мама закрыла глаза и спокойно сказала:

– Мы не можем ехать обратно.

– Что вы имеете в виду, когда говорите, что не можете ехать обратно? – спросила фрау Ойлер.

– Мы не может ехать обратно в лагерь, потому что тогда мы должны будем поехать в Советский Союз, а нам туда ехать нельзя.

– Советские власти хотят, чтобы мы вернулись домой, на Украину, но я знаю, что это небезопасно, – сказала мама. – Они лгали нам. Они много обещали, но я им не верю. Мы не можем ехать домой. Только не сейчас! – Этот ответ окончательно измучил ее, и она снова закрыла глаза. Я испугалась, но ничего не сказала.

Гануся перевела все это хозяйке, которая согласно покачала головой. Сестра со слезами на глазах посмотрела на меня и на маму.

– Все будет хорошо, мама.

– Вы не обязаны никуда ехать, – сказала фрау Ойлер. – Посмотрим, что мы сможем организовать.

В сострадании фрау Ойлер скрывался глубокий смысл, ведь война коснулась и семьи Ойлеров. Год назад умер малыш Вольфганг от приступа аппендицита, так как ему вовремя не оказали медицинскую помощь. Ули обрадовался, увидев меня, но сейчас он был более замкнутым, чем два года назад. В его жизни образовалась пустота после смерти брата, и я это сразу же почувствовала. Медведь, с которым мы играли два года назад, стоял в углу, и никто не обращал на него внимания.

Через несколько дней я увидела, как сестра разговаривает с мамой. Мама с гримасой держалась за живот. Гануся рассказала ей, что домой приходил советский служащий.

– Они нашли мою фамилию в списке местной полиции, – сказала она. – Они сказали мне, что я должна ехать домой в Дружковку.

– Что мы теперь будем делать? – спросила я.

– Нам нечего и думать о том, чтобы отправляться в путь, когда мама в таком состоянии. Служащий сказал, что он придет еще раз. Я не знаю, что теперь делать.

Мы коротко обсудили ситуацию с фрау Ойлер.

– На сколько дней у вас выписан пропуск? – спросила она у мамы.

Сестра перевела вопрос. Мама подала фрау Ойлер бумагу. Она озабоченно посмотрела на нее.

– Мы должны быстро действовать и никому не говорить ни слова. Будет лучше, если вся семья теперь будет сидеть дома так, чтобы никто не знал, что вы находитесь здесь. Сейчас служащие знают только о Ганусе.

– Будьте уверены, что вскоре они начнут искать здесь всю семью, – сказала Гануся.

– Вот что мы сделаем, – сказала фрау Ойлер. – У Лангов трое детей, и им нужна помощь по дому. Теперь, когда война закончилась, все будет постепенно восстанавливаться. За помощь в ведении хозяйства они будут кормить вас так, как только смогут, и вы сможете спрятаться в маленькой комнате на их чердаке, который находится рядом с нашим чердаком.

– А как же моя маленькая сестра? – спросила Гануся.

– Она уже уверенно говорит по-немецки. У нее светлые волосы, и она быстро смешается с остальными детьми. Не думаю, что кто-нибудь заподозрит неладное. Но будет лучше, если вы все время будете находиться в доме.

– А как насчет Тарасика? Что мы можем сделать? –спросила мама.

– Он сможет работать в фотостудии на первом этаже. Мне нужен помощник, который бы специализировался на этой работе. Он будет для нас настоящей находкой.

– Фотолаборатория соединена проходом с первым этажом, – объяснила Гануся. – Проход ведет в дом на заднем дворе. Этот дом также принадлежит фрау Ойлер, и в том доме на втором этаже она отвела несколько комнат под рабочие помещения. Над этими комнатами есть еще необустроенная квартира.

– Тарасик может спать там, – сказала фрау Ойлер. Затем, повернувшись к маме, в то время как Гануся переводила ей, она добавила: – Я поговорила с фрау Ланг. Мы также должны изменить вам фамилию. Теперь вы будете фрау Фишер.

Мама удивленно посмотрела на нее.

– Дети обычно болтают между собой, – пояснила сестра. – О тебе никто не должен знать, пока этот вопрос с советскими властями не утрясется. Мы считаем, что немецкое имя поможет вам скрыться, пока мы не будем уверены, что нам делать дальше.

– Помните, теперь вы – фрау Фишер, – повторила фрау Ойлер. – Ваших дочерей зовут Эмми Фишер и Энн Фишер, сына зовут Томас Фишер. Все в доме будут звать вас только так. Таким образом мы приобрели немецкое обличье.

Спустя некоторое время мы взобрались по лестнице на две лестничных площадки вверх и очутились на плоской крыше. Мы прошли по помосту, соединявшему дом Ойлеров с домом, в котором жила семья Ланг. Мы прошли через потрепанную погодой дверь и оказались на чердаке Лангов. Рядом с одной стеной стояла кровать, остальное пространство было завалено коробками со старыми семейными вещами. В комнате не было водопровода, туалета и отопления. От небольшой двери шли ступеньки в квартиру. Семейный туалет находился на этом же этаже, но пользоваться им можно было только для того, чтобы справить естественные надобности и умыть руки и лицом.

– Как и в большинстве семей, ванну можно принимать только раз в неделю, обычно по субботам, – объяснила Гануся.

Чердачная комната была весьма мрачной, обшитой нестругаными досками. В ней было жарко и душно летом, и царил собачий холод зимой. В одном конце комнаты стоять было невозможно, так как стена повторяла изгиб крыши. Но это было идеальное место для убежища. Пока мама оставалась в доме, мало кто из соседей мог обнаружить, что в доме кто-то есть. Сейчас мама могла только тяжело повалиться на кровать. Усталость, с которой она сражалась на протяжении нескольких недель, наконец одолела ее. Она осторожно обхватила область ребер. Я видела, что она часто стала делать это за последние недели. Желудок отказывался работать от треволнений, и маме требовался только полный покой.

Я играла рядом с сестрой, когда во второй раз пришел советский служащий. Фрау Ойлер попросила сестру спуститься на первый этаж. Я последовала за сестрой, прячась в тени лестницы, пока Гануся беседовала с мужчиной.

– Почему ваша мать еще находится здесь? – потребовал ответа служащий.

– О чем вы говорите? – спросила Гануся.

– У нее был только пятидневный пропуск. Она не вернулась в лагерь. Мы знаем, что она где-то здесь.

– Вы не можете знать, где она сейчас находится.

– Она в этом доме, мы это знаем.

– Она очень больна и не может передвигаться, – ответила сестра.

– Завтра мы забираем вас и маму домой, – сказал мужчина.

– Как вы можете? – закричала сестра. – Мама в таком состоянии, что не может передвигаться! – На глазах у нее появились слезы, но она старалась сдерживать свои чувства.

У мужчины на губах появилась фальшивая улыбка, как будто бы он старался убедить сестру, что он это предвидел. Но его очарование было неумелым и внушало мне страх.

– У нас хорошие врачи, и мы позаботимся о вашей матери. У нас есть необходимые лекарства, и она может лечь в больницу. У нас есть все, в чем она может нуждаться. Соберитесь к завтрашнему утру. – Он повернулся и вышел из дома.

Тем вечером мы сидели вчетвером и беседовали с фрау Ойлер. Мы были взволнованы и напуганы, но все были согласны, что нам ни в коем случае нельзя идти вместе с советским представителем. Кроме того, к этому времени они еще не обнаружили моего брата.

Как и было обещано, советский офицер появился на следующее утро.

– Вы должны пройти со мной! – сказал от жестко. В этот раз он не улыбался.

– Вы не понимаете, – запротестовала сестра. –Сколько раз вам говорить? Вы должны нам дать некоторое время, пока мама не поправится.

– Мы сделаем все необходимое, чтобы ваша мать получила необходимую медицинскую помощь! – сказал он сурово, как будто бы отдавая приказ.

– Я знаю, что вы обещали, но нам надо подождать, пока ей не станет легче.

– Два дня! – сказал офицер. – Я даю вашей матери два дня на поправку и тогда вы поедете с нами!

После полудня фрау Ойлер привела семейного врача, доктора Будде, которая жила на противоположной стороне улицы. После того как вежливая женщина-доктор осмотрела маму, она выписала справку, в которой указывалось, что та слишком больна, чтобы передвигаться.

Советский офицер сильно разозлился, когда увидел эту справку от доктора.

– Сколько еще потребуется времени? – спросил он.

– Я не знаю, – ответила Гануся, пытаясь удержать слезы.

– Еще одну неделю! – сказал он, выскочив за дверь.

 

* * *

 

За те два года, которые прошли с тех пор, как мы прожили у Ойлеров несколько дней перед отправкой в Райхенау, обстановка в Германии значительно ухудшилась. Нельзя было достать уже таких чудесных яблок, которые ел здесь мой брат два года тому назад. К счастью, у фрау Ойлер был знакомый фермер в расположенной неподалеку деревне Оттенбах, и у него она доставала овощи, которые нельзя было отыскать в городе.

– У многих людей вообще ничего нет, – сказала сестра. – Сейчас только богачи и те, у которых есть связи, могут доставать еду.

Каждый должен был что-то иметь для обмена, чтобы как-то выжить. Прибавление еще двух ртов к семье Ланг могло быть воспринято отрицательно, но Ланги милостиво усадили нас за свой стол. Каждый получал специальные карточки, на которые каждая семья могла получить необходимые для жизни продукты: хлеб и двести грамм сливочного масла в месяц. Картофель и другие овощи можно было купить раз месяц в некоторых магазинах.

В основном же, магазинные полки были пусты. Магазины открывались только тогда, когда приходил грузовик с продуктами, и после распродажи сразу же закрывались. Сжимая в руках продуктовые карточки, люди выстраивались в очереди перед магазинами к тому времени, когда ожидалось поступление продуктов, и надеялись на то, что к моменту подхода их очереди еще что-то останется.

Большую часть дня занимали поиски пропитания. Все внимательно слушали новости и приглядывались к магазинам, чтобы не пропустить поступление продуктов в магазины. Кто-то слышал, что грузовик с картофелем должен был прибыть на следующий день в такое-то место. Еще до рассвета выстраивалась очередь людей с сумками, в которые можно будет сложить распределяемые продукты. Иногда меня просили постоять пару часов в очереди вместо фрау Ланг. Люди вспоминали о том, как когда-то все магазинные полки были завалены товарами, самыми разными конфетами и другими приятными мелочами. Я не могла представить себе эту картину. Затем меня сменяла фрау Ланг, которая получала сразу на всю семью, если конечно продукты поступали в это место и если что-то оставалось для нее.

Через пару дней мы узнавали, что ожидается поступление капусты, и повторяли весь процесс заново. Нам надо было пользоваться любой представлявшейся возможностью, так как наличие продуктовых карточек еще не гарантировало получение продуктов. Чаще всего нам удавалось получить далеко не все по карточкам. Единственным источником выживания для многих людей был черный рынок, на котором можно было приобрести все, что угодно. Но для черного рынка требовались деньги, американские сигареты или кофе. У нас ничего из этого списка не было.

Большую часть товаров для нелегальной торговли поставляли американские солдаты. Можно было выменять все, что угодно: фотоаппараты, одежду, картины. Иногда торговля шла на товары, которые ходили вместо денег. Это были кофе, сигареты и шоколад. У американцев было много всего этого. Конечно, черный рынок был незаконным, и поэтому только несколько гражданских лиц было занято этой нелегальной деятельностью. Большая часть сделок заключалась тайно, и всегда одной из сторон были американские солдаты, у которых был доступ к желанным товарам. Фрау Ойлер заключила несколько сделок с фотоаппаратами. Я никогда не видела, как эти сделки заключались, но результаты были налицо. В доме появлялся американский кофе, шоколад, иногда сыр и чай.

Ланги отказывались пользоваться черным рынком. У них был небольшой запас товаров для мужчин: тапочки, перчатки, носки, шерстяные шарфы, которыми они обменивались с давними друзьями, жившими в сельской местности. Они передавали друзьям тапочки или теплый шарф и возвращались с банкой патоки, соленой капустой и другими продуктами.

Ланги были людьми вежливыми и не стали настаивать, чтобы мама сразу же принялась за работу. Ей необходим был покой, чтобы она смогла набраться сил. Я подружилась с двумя детьми Лангов. Мальчик Армин был моих лет, а его сестра Герда была на год младше меня. Вместе с ними мы исследовали окрестности. Я бегло говорила по-немецки и могла разговаривать без акцента с людьми, которые бы иначе стали задавать вопросы.

Однажды мы играли на улице, когда мимо нас прошли два американских солдата. Мы прекратили игру и уставились на них, потому что оба солдата были черными! Я сразу же вспомнила о голландцах в Райхенау, которые рассказывали о черных солдатах. И вот теперь я воочию видела черных людей и не знала, что и подумать. Одеты они были как обычные солдаты. Когда они были уже готовы повернуть за угол, они заметили нас, развернулись и направились в нашу сторону. Они подошли к нам и засунули руки в карманы брюк. Широко улыбаясь, один из них дал мне разноцветную упаковку.

– Это тебе! – сказал он. – Спасательные круги![2]

Я не знала, что он имеет в виду, но то, что лежало у меня на руке, явно можно было положить в рот. Я взяла упаковку и открыла ее с одного конца. Она вкусно пахла, и расцветка у нее была очень красивая. Все дети собрались вокруг нас, чтобы посмотреть, что происходит. В упаковке были круглые конфеты. Солдат показал, что мне надо вытащить одну из них. Сверху оказалась красная конфета. Я вытащила ее, под ней лежала конфета оранжевого цвета. Я положила красную конфету себе в рот. Должно быть, моя улыбка прозвучала, как спасибо. Солдат раздал каждому из детей по упаковке. Так же быстро, как солдаты появились, они исчезли за углом.

Вот так я впервые встретилась с неграми и поняла, что они точно такие же, как и все остальные люди. Фактически, они оказался даже более симпатичными. Тем летом военные еще несколько раз давали нам конфеты или жевательную резинку, когда проходили мимо. Мы стали смотреть на американских солдат, как на друзей. До нас также доносились слухи, что в американской зоне гораздо лучше, чем в остальных трех зонах оккупированной Германии. Это было подтверждением тому, что мы находились в нужном месте, и мы были благодарны за это.

 

Мама все еще беспокоилась, что нам придется возвратиться в Советский Союз. У нее начались кошмары. В первую ночь я перепугалась, когда она стала кричать во сне. Ее первый крик разбудил меня, и за ним последовали еще стоны и крики. Все это внушало ужас и опасения.

Я потрясла ее за плечо и разбудила: «Мама, мама!»

Наконец, она вздрогнула и проснулась, посмотрев на меня, как будто через пелену тумана. Наконец, она поняла, где находится.

– Извини, доченька. Извини, мне приснился ужасный сон.

– Ты кричала, – сказала я.

– Я не знала, что кричала. Тот мужчина преследовал меня на темной улице ... за мной гнался сумасшедший. Он пытался убить меня. У него в руке был нож и взгляд был такой дьявольский. Я бежала изо всех сил и кричала о помощи. Но никого не было рядом, кто мог бы мне помочь, а он приближался все ближе и ближе ...

Кошмары стали повторяться почти каждую ночь. Иногда ей снились темные улицы или как в дверь стучатся из НКВД и уводят ее из дома. Один раз ей приснилось, что кругом ползают змеи, что кто-то пытается стрелять в них, что люди дерутся, и она попадается им на пути или что кто-то преследует ее и пытается убить. Она знала, что они найдут ее, но все-таки продолжала защищаться и убегать. Эти кошмары измучили маму, и нервы у нее были напряжены до предела. Эти кошмары также выбивали меня из колеи, когда мне приходилось будить маму и возвращать ее к реальности.

 

* * *

 

На противоположной стороне улице, где жили Ланги, стояла церковь. Это было необычное здание с пирамидальной крышей и часами, которые каждые пятнадцать минут отбивали время, причем их можно было отчетливо слышать в нашей чердачной комнате. Сначала этот звук пугал нас. Как будто звонили в большой колокол прямо над нашей головой. Но с течением времени, мы привыкли к нему.

Меня притягивало это необычное здание. Я любовалась необычной архитектурой, пытаясь определить, для чего может быть использовано такое здание. Но у меня не было никакого представления об этом. Наконец, я спросила об этом детей Ланга.

– Там мы поклоняемся Богу, – сказал Армин.

– Наша бабушка ходит туда утром каждое воскресенье, – добавила Герда.

– А что люди там делают? – спросила я.

– Ну, там поют псалмы, – сказал Герда.

– Псалмы?

– Ну, знаешь ... песни о Боге. И еще молятся. И человек в специальной одежде рассказывает о Боге.

– А почему бы тебе не пойти с нами и не посмотреть самой? – сказал Армин.

– Да! – подхватила его сестра. – В воскресенье одевай красивое платье и пойдем вместе.

В следующее воскресенье, когда мама еще спала, я встала пораньше и отправилась в церковь с Армином и Гердой. Пока мы шли по улице, непрерывно звонил колокол. Этот звук отличался от простой мелодии, которую он играл каждый день. Он как будто бы приглашал меня и всех остальных жителей города придти и открыть для себя секреты, спрятанные внутри здания. Я последовала за Армином и Гердой внутрь церкви и по ступенькам взобралась на балкон. Я сразу же обратила на простое, но элегантное убранство и поняла, что это здание требует к себе почтения.

В церкви сидели люди, но было торжественно и тихо. Внизу на скамьях сидели взрослые и несколько детей. Я осмотрелась и подумала, зачем это сразу же у стены, за моей спиной находятся какие-то трубы. Внизу, передо мной был виден стол, на котором стоял крест, а на кресте висел человек. «Почему на кресте висит человек?” – подумала я.

Затем я услыхала музыку. На одной скамье сидел мужчина и нажимал на какие-то педали, пальцы же его двигались по клавишам. Армин сказал мне, что это орган. Из-под его пальцев вырывались тысячи звуков и наполняли всю церковь необычной мелодией, которую до этого я никогда не слыхала. В звуках чувствовалась сила, громкость же музыки, вырывавшейся из труб за моей спиной, просто оглушала меня. Присутствовавшие встали, чтобы петь, и я встала вместе со всеми. Армин с Гердой показали мне книгу со словами псалма. Я не стала петь вместе со всеми, так как я никогда не слышала этих песен. Для меня уже было слишком много новых впечатлений. Их было так много, что сознание отказывалось все понимать.

Служение пошло своим чередом, и я наблюдала, как мужчина, одетый в черную одежду с необычным белым воротничком, взошел по ступенькам и встал на балкончик, нависавший над присутствующими. Он что-то читал из книги и затем заговорил о ком-то, кого называл Богом. Я никогда не слышала о Боге. Я понятия не имела, Кто это такой или какой Он из себя. Когда же я прислушалась, то поняла, что Бог – это тот, кто очень необычен.

В следующее воскресенье после полудня мы играли в прятки с Армином и Гердой на чердаке рядом с комнатой, в которой я спала вместе с мамой. В одном из шкафов лежали старинные предметы времен первой мировой войны. Должно быть они принадлежали дедушке Лангу, когда он был жив. Там был стальной шлем с длинным остроконечным шпилем, выходившим из самой верхушки шлема. Выглядел он так, что, должно быть, им легко можно было пораниться. В другом углу лежала пропыленная старая форма, которая выглядела совершенно не так, как форма военных в эту войну. На стенке висел огромный нож. На самом деле это была сабля в ножнах. Нам было сказано ничего здесь не трогать, но эти таинственные предметы безусловно завладели моим воображением.

Когда подошла моя очередь прятаться, я втиснулась в пространство между старой формой и каким-то ящиком. Я сидела тихо, еле-еле дыша, осматривая все вокруг. Затем я увидела странный предмет. Поначалу он показался похожим на часы. Я подняла его и увидела стрелку, которая нервно покачивалась из стороны в сторону. По четырем сторонам циферблата были нанесены буквы N, Е, S и W. Меня это заинтриговало, а предмет был между тем довольно мал, и его можно было спрятать его в моей руке. Никто не знал, что я взяла его. Вечером я играла с ним в своей комнате.

В следующий раз я пошла в церковь и узнала, что Бог знает все и видит каждого. Он знает, кто я такая. Он знает все про меня, даже то, что я думаю и чувствую. Он знает прошлое, настоящее и будущее. Он любит людей и заботится о них. Да, Он знает меня, и Он любит меня! Глаза у меня широко раскрылись, я сидела очень тихо, впитывая в себя каждое слово. Это было просто ошеломляюще. Если это все правда, то это самое великое открытие, которое только можно себе представить. Не удивительно, что люди приходят в это здание! Кому не хочется знать больше о такой замечательной личности, как Бог?

Затем я вспомнила о том странном предмете, который я взяла. Фрау Ланг строго наказала, чтобы мы ни к чему не притрагивались. Я внезапно поняла, что Бог знает, что я сделала. В глубине души я была осуждена. Что мне теперь делать? Я не могла дождаться момента, пока не кончится церковная служба. Я быстро взбежала по лестнице в комнату к маме и немедленно возвратила компас на то место, где я его нашла. Я сразу же почувствовала себя лучше.

На следующей неделе я продолжала размышлять о том, что я видела и что слышала в церкви. Кроме того, со мной произошел тот незабываемый случай, оказавший на меня огромное впечатление. В конце квартала, в котором располагался дом Лангов, была пекарня. Во время войны ее закрыли. Однако после оккупации Германии союзниками раз в неделю, по средам, двери входа в пекарню были открыты. Мы узнали, что пекарней теперь пользуется американская армия. Однажды утром мы играли на тротуаре рядом с четырьмя ступеньками, которые вели к входу в пекарню. Через приоткрытые ставни на улицу доносился чудесный запах. На пекарне не было никакой вывески, указывавшей бы на то, что это предприятие действует. Но в запахе невозможно было ошибиться. Это был сладкий, заманчивый, чужеземный запах. Запах был совсем не похож на запах немецкой еды. После скудных карточных рационов наши желудки почуяли, что пахнет чем-то необычайно вкусным. Мы превратились в пчел, слетающихся к меду.

Внезапно ставни раздвинулись еще на несколько сантиметров и из темноты появился небольшой поднос. Это были пончики, блюдо, которое до этого мы никогда не пробовали. Все дети схватили себе по одному пончику, и через секунду поднос опустел. Все вокруг жевали это замечательное лакомство, все ... кроме меня. Я застенчиво держалась сзади, и все пончики исчезли до того, как мне удалось приблизиться к подносу. Я так привыкла к тому, что у меня нет никаких прав, что я не могла заставить себя протиснуться вперед и потребовать для себя привилегий. В душе я почувствовала себя вновь отвергнутой и забытой. Опять, как и всегда, мимо меня прошли, и мне стало больно от разочарования.

Я стояла и смотрела, как все едят и облизывают пальцы и губы, и вдруг я увидела появившуюся из щели между ставнями мужскую руку. В руке был пончик.

– Это тебе! – услышала я голос. Я не видела самого человека, пока не подошла поближе, чтобы взять пончик. Там за ставнями – стоял мужчина с черными волосами и темными глазами. Он увидел меня! Он не забыл про меня. Ничто не было для меня вкуснее того обычного пончика!

В тот момент в глубине души я извлекла урок: будь спокойна, когда тебя отвергают, так как Бог видит тебя, Он заботится о тебе и вознаграждает тебя. Связь с тем, что я узнала в церкви была неоспоримой: Бог поистине видит наши страдающие сердца. Я поняла, что мне надо побольше узнать о Боге.

 

Советские представители не переставали докучать нам. Однажды, после особенно отвратительного разговора с ними, сестра скребла пол в фотостудии, между тем слезы струились у нее по щекам.

– Что нам делать? – всхлипывая спросила она хозяйку. – Мы не можем ехать обратно. Мама не выдержит этого пути. Это равносильно самоубийству для всех нас отправиться в путь сейчас.

Она продолжала уборку, когда прозвенел колокольчик и в студию вошел опрятно одетый человек. Он подошел сразу же к прилавку.

– Чем могу служить? – обратилась к нему фрау Ойлер.

– Моя фамилия Шайнбаум. Не смогли бы вы помочь мне проявить несколько негативов ...

Сестра не обращала внимания на мужчину, так как он разговаривал с фрау Ойлер. Но мужчина сам заметил ее и спросил:

– Почему эта девушка плачет?

– Положение у нее просто скверное, – ответила фрау Ойлер приглушенным голосом. – Она работает у меня уже четыре года. Теперь вместе с ней живут ее мать, брат и сестра. Они русские и советские чиновники хотят отправить их обратно домой. Но мать их сейчас серьезно больна.

– А они хотят ехать домой? – спросил он.

– Вопрос не в том, хотят ли они ехать домой. Их беспокоит состояние матери. Несколько минут назад здесь были советские чиновники, которые угрожали им и заставляли их вернуться домой. Мы думаем, что в теперешнем положении мать у них просто не переживет всего этого.

Мужчина посмотрел на сестру еще раз и сказал:

– Я работаю на американское правительственное военное учреждение здесь, всего в нескольких кварталах от этого места. Может быть я смогу ей помочь. Пошлите ко мне девушку завтра, и пусть она расскажет свою историю моему начальнику. Может быть он знает, что надо делать в таких случаях. Господин Шайнбаум протянул сестре листок бумаги с написанной на нем фамилией.

Энн сразу же почувствовала проблеск надежды. Она перестала плакать, поднялась с колен и взяла бумагу у незнакомца.

– Danke schoen[3], – сказала она. – Завтра я приду.

Тем вечером, когда мы все беседовали, у нас появилось новое чувство оптимизма. Это было совсем немного, на что можно было надеяться, но это было гораздо больше того, что было у нас раньше. Мама лежала в постели. Она улыбнулась и сказала: «Завтра утром, сразу же отправляйся туда!» «Да, мама!» – сказала сестра. «Я буду там к открытию их учреждения».

Сестра возвратилась к полудню, и мы все собрались вокруг нее, чтобы услышать новости о происшедшем. На ее лице была радостная улыбка, и мы сразу же поняли, что она принесла хорошие известия. Мама приподнялась и стала внимательно слушать.

– Я пришла к ним в офис к 8 часам утра. Секретарша пригласила меня войти. Я подала ей бумагу, и она провела меня по коридору в кабинет. Дверь была открыта, и мы сразу же зашли в кабинет. За столом сидел мужчина в американской военной форме. Он пожал мне руку и сказал:

– Входите. Меня зовут Миллер. Чем могу служить?

– Секретарша из приемной переводила ему с немецкого. Я рассказала ему о всей этой истории и о твоем неважном здоровье, мама. Господин Миллер взволновался:

– Почему эти русские чиновники что-то требуют от вас? Эта наша территория, и мы здесь решаем, что нам делать и что нет.

Я объяснила ему, что мы совершенно беспомощны, и попросила совета, что нам делать дальше. Господин Миллер сказал секретарше, чтобы она села за пишущую машинку, и продиктовал официальный документ, по которому нашу семью нельзя насильно забрать, и что мы находимся под защитой американского военного управления, и что мы можем находиться в Гёппингене так долго, сколько пожелаем. Затем он подписал бумагу и поставил печать. Мне показалось, что ему доставило удовольствие показать, что его власть стоит над властью русских. Когда он подал мне документы, то сказал:

– Это наша зона и мы решаем, что здесь делать!

Сестра вытащила документ и показала так, чтобы все могли видеть.

– Долой гнет! – провозгласила она.

Однако мы подсознательно чувствовали, что кризис еще не миновал. В лагере еще находились чиновники, которые ждали, что мы вернемся из Гёппингена. Мы знали, что они точно хотят вернуть нас в Советский Союз.

Как и было обещано, через несколько дней появился еще один советский чиновник. Сестра сразу же показала ему документ. Я не слышала, что он сказал, но я сразу же определила, что он очень разозлился. Он орал и ругался. Сестра прикрикнула на него в ответ, не смущаясь более его положения. Документ придал ей чувство уверенности. Наконец, человек повернулся на своих каблуках и вышел, сильно хлопнув за собой дверью.

Несмотря на то что события, казалось, временно утряслись, нервы мамы еще более напряглись после этого последнего визита. «Может быть, они вернутся? – думала она. – Если они вернутся и нас отошлют в Россию, то мы там бесспорно погибнем после всех этих стычек с властями».

[1] До свидания.

[2]Сосательные конфеты, сделанные в виде спасательных кругов.

[3] Большое спасибо.

Поделитесь ссылкой на статью с друзьями в соцсетях. Божьих Вам благословений!

AdSense

Предстоящие события

Нояб
15

15.11.2017 - 21.11.2017

You are here:   ГлавнаяБиблиотекаПрозаДО СВИДАНИЯ не значит ПРОЩАЙ23. Убежище. Осень 1945
Яндекс.Метрика pukhovachurch.org.ua Tic/PR Настоящий ПР pukhovachurch.org.ua Рейтинг@Mail.ru