46. Лицом к лицу. Май 1977

Создано 26 Август 2016 Автор: Эми ДЖОРДЖ Категория: «До свидания» не значит «Прощай»
Просмотров: 418
Печать

М
ы с Бобом и детьми прижались лицами к стеклу в Далласском Международном Аэропорту. Каждый год мы встречали множество самолетов, но в этот раз мы все дрожали от нетерпения. Боб взял меня за руку, когда Боинг-727 подрулил к зданию аэропорта.

Мы молились за моего отца, но даже в самых безумных мечтах я не могла даже представить себе, что я его когда-нибудь увижу! За последние дни мы несколько раз разговаривали по телефону. Сестра рассказала мне, что отец еще раздумывал, ехать ли ему в Техас. Он знал, что я замужем за американцем, и был не уверен в том, как его встретит зять. Но я убедила отца, что мы его все любим и с радостью встретим его.

Всю неделю мы прибирались в доме, готовили комнату для отца, праздничное угощение и разговаривали с друзьями, которые приходили, чтобы разделить с нами нашу радость. Огромное сочувствие друзей было большим ободрением для нас особенно в те дни, когда я не знала, за что взяться. Я была очень благодарна своему мужу, он все отлично понимал:

– Дорогая, можешь ли ты во все это поверить? Мы молились, чтобы Бог послал кого-нибудь твоему отцу. Но Бог решил вместо этого послать его к нам.

– Я никогда не думала, что это станет возможным, – пробормотала я.

Самолет уже остановился, и мы с Бобом и детьми стали пробираться через толпу к выходу для прилетевших пассажиров, чтобы быть в самом первом ряду. В этот раз я не буду стоять за спинами у всех! Я хочу увидеть отца в первую же минуту, как только он сойдет с самолета.

Служащая аэропорта открыла дверь, и я заглянула в небольшой коридор. Мне хотелось приказать своему телу не вздрагивать от возбуждения, мне так хотелось побежать вперед и встретиться с отцом. К счастью, мне не пришлось долго ждать. Он первым вышел из самолета, опираясь на трость, которую он держал в правой руке, с другой стороны его поддерживала сестра. Итак, вот он здесь, идет, слегка прихрамывая на несгибающуюся правую ногу, в новой соломенной шляпе и светло-сером костюме, который ему купили брат с сестрой в Чикаго. Костюм этот был очень кстати для душного техасского лета.

Я внимательно смотрела на него, пока он двигался по направлению ко мне с болезненной улыбкой. Сразу же, еще до того, как мы обнялись, я почувствовала, как любовь переполняет меня. Чувства прорвались, как поток воды через дамбу, и любовь к отцу переполнила мое сердце. Когда мы обнимались и целовались, на глазах появились слезы, слезы от радости. Пропасть в сорок лет, в пятнадцать тысяч километров и в огромную меру страданий перестала существовать в ту секунду. Прошлое в ту минуту казалось невероятным сном.

Толпа пассажиров из самолета вскоре вынудила нас отправиться к выходу. «Должно быть, это Роберт», – улыбнулся отец и широко раскрыл руки для объятия. Они обнялись, как старые друзья. «И мои внуки! Должно быть ты Боб, а ты – Дебби. Я вас обоих люблю!». Мне приходилось переводить с русского на английский и наоборот, чтобы все понимали то, что говорилось.

Каким естественным было это событие, такое совершенное и закономерное!

Я думала, что домой мы летим на крыльях, но, конечно же, мы ехали на машине.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила я отца, когда мы зашли в дом.

– Я чувствую себя отлично. Сейчас мне лучше, чем пару дней назад. Это самый счастливый момент в моей жизни. Я наконец-то вижу мою Эммочку!

Опершись на мою руку, он медленно обошел наш дом, и я показала ему комнату, в которой он будет спать. Затем я усадила его за кухонный стол.

– Ты проголодался? – спросила я.

– Немного, – ответил он.

– Он ничего не ел в самолете, – сказала сестра. – В Чикаго нам пришлось потрудиться, чтобы найти ему подходящую еду.

– Это все из-за моих зубов, – прошептал он. Он потянулся и вытащил свою вставную челюсть.

– Посмотрите на это! Это же просто ужас. Она бренчит у меня во рту и причиняет невыносимую боль, когда я ем. Это самый красноречивый пример того, как делаются вещи в Советском Союзе.

Челюсть, казалось, была сделана для совершенно другого человека. Немного подумав, я сказала:

– У меня есть немного фруктового желе, и я могу сварить овсянку или суп. И еще есть бананы.

– Бананы? Что такое бананы?

– О чем он говорит? – прервал нас Боб. Я забыла, что Боб и дети ни слова не понимают по-русски. Я быстро объяснила трудности отца с зубами, и что мы пытаемся определить, какую пищу ему будет удобнее всего есть.

– Кажется ему жарко, – заметил Боб. – Может быть ему лучше переодеться в шорты, пока ты ему приготовишь что-нибудь поесть.

– В Техасе жаркая погода! – отметил отец. – Она так сильно отличается от погоды в Чикаго и дома, но мне здесь нравится!

Отцу было гораздо удобнее в шортах, хотя и можно было определить, что его бледные ноги годами не видели солнечного света. Но лицо его лучилось от счастья, и бритая голова еще больше блестела от радости. Он откусил от банана, и на лице его появилось выражение восхищения. Он медленно наслаждался каждым кусочком банана, откусывать которые можно было деснами, не прибегая к помощи зубов. Когда он закончил, он попросил еще один и стал нахваливать этот замечательный, новый для него фрукт, одновременно очищая его от шкурки.

Зазвонил дверной звонок. Пришли друзья с цветами. Я представила их моему отцу, и они улыбнулись друг другу.

– Мы так рады, что вы сюда приехали, мы молились за вас, – сказал один из наших друзей.

– Спасибо! – отвечал он. – Цветы просто замечательные!

– Как прошло ваше путешествие?

– Хорошо, спасибо. Это просто невероятно быть в этой стране и с такими отличными друзьями.

Глаза у отца наполнились слезами, и некоторое время он не мог вымолвить ни слова.

После того, как друзья распрощались, отец с грустью заметил:

– В нашей стране в тебя бросают камнями и проклинают, а здесь дарят цветы.

Он немного помолчал и затем добавил:

– Мне дали жесткие инструкции, прежде, чем я покинул Москву. Я должен навестить только свою семью. Я не должен посещать других людей. Никакого осмотра достопримечательностей. Я все время должен провести только в семье. – Его нижняя челюсть слегка задрожала. – Вот такой приказ.

Я перевела это все семье.

– Здесь вы в безопасности, – сказал Боб. – Никто вас не побеспокоит, пока вы с нами.

– Вы не понимаете, – сказал отец, когда я перевела Бобу его слова. – Мне бы очень хотелось увидеть вашу прекрасную страну. Я хотел бы встретиться с вашими друзьями. Но эта поездка – не осмотр достопримечательностей. Люди, там, дома, узнают, где я был и что я здесь делал. У них есть соглядатаи повсюду. Поверьте мне, они знают, как получить такую информацию. Они всегда это делают, поэтому мне надо быть осторожнее. Мне надо повиноваться их распоряжениям.

Это было печальным напоминанием о том, что отец не был свободным человеком. Он напоминал запуганное животное, которое ждет, что его могут пристрелить в любой момент. По спине у меня пробежал озноб, когда я подумала, что все-таки он здесь, сидит со мной за столом, несмотря на все репрессии. Бог совершил все это; никакого другого объяснения быть не могло.

 

На следующее утро отец выглядел посвежевшим и отдохнувшим. «Он сегодня выглядит самым наилучшим образом, с тех пор как приехал в Соединенные Штаты», –сказала сестра. После завтрака с овсяной кашей и бананом, мы начали разговаривать. Итак, с чего начать заполнение пропасти в сорок лет? Было так много вопросов, но задавать их мне не пришлось. Мой отец сам начал рассказ.

– Помню это, как будто это было вчера, – сказал он. – Ты была еще совсем маленькой. Однажды я принес домой яблоко и грушу. Я взял яблоко и спросил тебя: «Что это такое?», и ты сказала: «Ла». Затем я взял грушу и спросил, что это такое и ты ответила: «Лу». Ла и Лу. Яблоко и груша. Ты была такая сообразительная и любопытная. –Голос задрожал от переполнявших его чувств. – Но это были всего два слога, которые я от тебя услышал.

Он с любовью посмотрел на меня, и я заглянула ему в глаза. Они были ясно-синими и сильными. В глубине души это был сильный мужчина с несгибаемым духом. Несмотря на то, что ему пришлось пережить за эти сорок лет, дух его невозможно было сломить.

В его глазах я увидела боль. Он покачал головой и сказал:

– Ты уже совсем выросла, превратилась в женщину. Последний раз, когда я тебя видел, ты была младенцем на руках матери. Когда НКВД забирал меня, я поцеловал твою ручонку и сказал: «Мы скоро увидимся ...»

Голос отца опять задрожал. Ему потребовалось некоторое время, чтобы овладеть собой.

– Сорок лет ... Я никогда не забуду, как они уводили меня, я обернулся и увидел тебя на руках у мамы в дверном проеме, окруженной светом, пробивавшимся из дома. Это я запомнил навсегда... Я поверить не могу, что маленький ребенок, которого я держал на руках, превратился во взрослую, красивую женщину, у которой уже есть свои собственные дети. – Его глаза увлажнились. На лице его отразились боль и печаль. Его самым ценным воспоминанием обо мне был тот случай, когда я произнесла те первые осмысленные звуки. Он не видел, как я сделала свой первый шаг. Как я произнесла свои первые слова. Радость, с которой его дочь познавала мир. Он не видел, как я ходила на рыбалку и собирала цветы, сочиняла песенки и делала домашние задания. Это причиняло ему боль. Эти годы взросления маленькой девочки прошли без него: я выросла без его присутствия.

Я держала в руке фотографию, на которой была запечатлена мама и я с широко открытыми глазами, готовыми увидеть птичку. Я передала ее отцу.

– Тато, когда я была маленькой, мы сделали эту фотографию для тебя.

На его лице появилась улыбка.

– Да, я помню ее. – Он покачал головой, стараясь удержаться от слез. – Письмо твоей мамы с этой фотографией было последним известием о семье, которое я получил за двадцать лет.

Он перевел взгляд на меня и затем снова на фотографию.

– Ты была тогда красивой, а сейчас ты еще красивее! – сказал он, подчеркнув свои слова утвердительным кивком головы.

Нам с сестрой не терпелось узнать, что же произошло с ним за все эти годы. Я не знала с чего начать, но сестра задала вопрос, который вертелся в голове у меня:

– Мама рассказывала нам о той ночи, когда тебя арестовали. Рассказывала и о том, как она видела тебя последний раз в поезде, который шел в Сибирь ...

– Как нам тогда было горько! – сказал отец. – На несколько минут время остановилось. Они не позволили нам прикоснуться друг ко другу, но мы были вместе, как если бы рядом никого не было. – Затем его лицо помрачнело. –Она не знала, какую я тогда переживал боль. Я не хотел эту боль показывать ей. Они избивали меня в тюрьме. Каждый из нас подвергался там постоянным избиениям и пыткам.

– Мама рассказывала, как получила передачу с окровавленной одеждой, – сказала Энн.

– Они все испробовали, чтобы я сознался. В камеру вместе со мной они посадили двух бандитов. Бандиты были осведомителями. За осведомительство они получали меньший срок. Мне приходилось следить за всем, что я говорил, так как знал, что все будет использовано против меня. Мне приходилось поступать жестко. Мне сразу же пришлось доказывать, что я сильнее их. Иначе, я знал, они забьют меня до смерти. В первый раз, когда один из них напал на меня, я устоял и сильно ударил его локтем под ребра. Ему сразу же пришлось зауважать меня и оставить меня в покое. Но в нашей же камере один пожилой человек был забит до смерти тремя другими осведомителями.

Он вздохнул и продолжил рассказ.

– Они хотели, чтобы я подписал признание. Мне сказали, что если я это сделаю, то все будет в порядке. Но они были просто лжецами! Я им не верил. В бумаге, которую они хотели, чтобы я подписал, говорилось о том, что я нарушил статью 58 Уголовного кодекса 1926 года: подозрение в шпионаже, вредительство в промышленности, пропаганда и агитация против советской власти. Я сказал им, что не могу подписать ее и признаться в том, чего не совершал. Ни за что не подпишу! Тогда они начали избивать меня еще и еще. Они называли меня контрреволюционером. Так они называли всех, кто не делал все так, как приказывала коммунистическая партия.

– Сколько это продолжалось? – спросила я.

– Приблизительно год, пока меня не осудили. Отправиться в Сибирь было почти облегчением. На этом кончались допросы и избиения. Но все равно приходилось поступать жестко. Чтобы выжить, пришлось превратиться как будто бы в настоящего преступника. Никому нельзя было верить. Всегда надо было быть настороже и всегда взвешивать каждое слово, ни с кем не сближаться. Конечно, мне уже приходилось переживать приблизительно то же самое. Анна, ты помнишь, когда я был в ссылке?

– Не совсем, но мама мне рассказывала об этом.

– Шадринск, 1926 год. Это была конечная железнодорожная станция. Там было очень трудно. Каждый день мне надо было отмечаться в ГПУ. Мне не позволяли работать и зарабатывать деньги для семьи ...

– Что такое ГПУ? – прервала его я.

– Секретная служба. Позднее, в тридцатых, ее переименовали в НКВД, а теперь это КГБ. Это все одно и то же. В ссылке они спрашивали меня, не хочу ли я работать на них. Они считали меня привлекательной фигурой и думали, что люди будут прислушиваться ко мне и следовать за мной. Они сказали, что мне все простят, если я сделаюсь священником и буду доносить на членов церкви. Я сказал им, что не знаю, что значит быть священником. «Не беспокойся, мы тебя научим», – отвечали они. «Мы научим тебя, что говорить и как проводить богослужения». Но я не мог этого сделать. Я не мог доносить на своих людей. Если бы я был эгоистом, то я мог бы совсем неплохо устроиться. У меня была бы еда, хороший дом, и я имел бы все, что только бы пожелал. Всегда можно было сказать, кто является агентом КГБ. Эти люди хорошо жили, но я не мог себе позволить этого. Сердцем я чувствовал, что не могу предавать людей.

Я была удивлена такой нравственной позицией отца. У Боба в глазах стояли слезы, когда он слушал мой перевод. Отец страдал, но страдал за правое дело. В нем не было ничего половинчатого. Он был активным человеком с сильным характером.

– Удивительно, как он смог пережить все эти преследования, – сказал Боб. – Должно быть ему тяжело вспоминать о своей семье. Я имею в виду, знать, что могло бы быть, вспоминать семью и знать, что они страдают. Как вы пережили все это?

Ответ отца удивил нас.

– Многие сломались, так как не могли вынести психического давления. В поезде, на котором мы ехали в Сибирь, многие мужчины беспокоились о том, что теперь произойдет с их семьями. Они находились просто в агонии: «Как выживет моя жена? Дети? Кто теперь позаботится о них?» Они находились в постоянном страхе за свои семьи и постоянно находились в депрессии, даже плакали. Было ясно, что некоторые из них сломаются, не выдержав этих психических пыток. Я говорил им: «Забудьте о своих семьях! Сейчас, у вас нет жен, у вас нет детей. Если хотите выжить, уберите их из своего сознания. Вы не женаты, и у вас нет дома. Обо всем забудьте!» Только так я смог остаться психически нормальным человеком, только так, отодвинув все из своего сознания. Как только я начинал думать о семье, я сразу же говорил себе, что у меня нет жены, нет детей. Я ничего не мог для них сделать, поэтому мне надо было от них отказаться. Мне надо было это сделать, чтобы выжить...

Я была ошеломлена. Его голос звучал жестко, когда он говорил эти слова. Было логично, что надо было забыть о своей семье, чтобы выжить. Но реально ли это – забыть? Необходима была особенная решимость, чтобы отогнать все мысли о семье. В глубине души, каждый просто должен был думать о семье. Может быть, он просто похоронил эти мысли. Если он это сделал, то эти мысли стали инструментом пыток, невидимым, но ранящим сильнее, чем острый нож.

Отец рассказал подробности своей жизни в нескольких коротких рассказах, иногда не связанных между собой. Мы не задавали много вопросов. Мы решили, что дадим ему рассказать все, что он хотел нам рассказать. Он боялся сказать, что-нибудь такое, что могло бы причинить ему вред после возвращения домой. Большую часть жизни он жил в постоянном страхе и не мог расслабиться, расслабиться даже в своей семье в Америке. Он знал, что ему надо будет возвратиться, а мы останемся в безопасности в своей стране.

Его короткие истории, просто описание некоторых случаев леденили кровь в наших жилах. Он рассказал нам о своем путешествии в Сибирь:

– Это был долгий переезд на поезде. Однажды нас высадили где-то в чистом поле. Построили нас в ряд и стали расстреливать, просто казнить. Они закончили расстреливать уже половину строя, были уже почти рядом со мной, когда позади остановился еще один поезд, из него вылез офицер и приказал прекратить расстрел. Если бы тот поезд не подошел, то я был бы мертв. Приблизительно половина мужчин была расстреляна. Это было печальное и ужасное зрелище...

Отец замолчал, вспоминая историю.

– Почему я остался в живых? – спросил он громко. Вопрос повис в воздухе, как будто ожидая ответа.

Затем он продолжил.

– Позднее, мы двинулись на север. Я не знаю точно, куда. Нам никогда не говорили, куда везут, но я думаю, что это было у Карского моря. Нас посадили на старую ржавую посудину. Это было нечто вроде большого грузового судна или танкера. Все заключенные сгрудились вместе, чтобы только не касаться застывшего на морозе металла судна. Если кто дотрагивался до металла, то сразу прилипал к нему. Никогда я еще так не мерз. На корабле не было ни единого места, не покрытого льдом. Многие в пути умерли, и их тела сбросили в ледяную воду. Несмотря на то, что мы все собрались в кучу, нас просто исполосовал ледяной ветер. А одеты мы были в одежду, в которой нас забрали из дома.

– Куда они привезли тебя? – спросила Энн.

– Мы знали только, что придется работать на угольных шахтах. По крайней мере, туда направили нашу группу.

– Тебе так и не сказали, куда вас привезли?

– Я и сам точно не знаю, куда нас привезли. Знаю только, что было ужасно холодно и съедобного не было почти ни крошки. У всех выпали зубы от цинги, и многие умерли от недоедания. Было настолько плохо, что, в конце концов, нам привезли откуда-то грузовик с картошкой. Каждый получил по сырой картофелине, но было уже поздно. Мы могли только высасывать их, чтобы жевать, уже не было зубов. Надо было давать картошку тогда, когда у нас еще были зубы. К счастью, у меня дела обстояли не так плохо, как у большинства заключенных. Им пришлось работать в шахте. Надо было на руках, на коленях ползти по тоннелю. Я мог ползти немного вперед, но не мог ползти обратно из-за несгибающейся ноги. Она просто застревала в тоннеле. Поэтому меня из тоннеля вытащили и посадили за стол, работать учетчиком, следить за выработкой, отмечать каждую загрузку и тому подобное. Эта работа была гораздо легче всего остального. Когда я вышел из лагеря в 1947 году, из нашей партии в живых осталось только трое. Я бы не выжил, если бы мне пришлось работать в шахте...

Мы жили как собаки, и наша единственная мысль была о том, как бы выжить. Все жили только днем сегодняшним, одним часом, одной секундой. Вся жизнь сосредотачивалась в одном дне, секунде, как бы согреться и найти немного еды. Люди никогда не вспоминали о прошлом, надо было смотреть только вперед. Люди жили только настоящим. Иногда надзиратели проявляли щедрость и делились несколькими сигаретами. Я не курил и поэтому сохранял их и потом обменивал на кусок хлеба. Это дополнительное питание укрепляло меня. Те же, кто не получал дополнительного питания, ослабевали, заболевали и умирали. Многие умерли от воспаления легких и туберкулеза. Лекарств никаких не было. Люди вымирали, как скот, прямо на своем рабочем месте.

Я ошеломленно покачала головой и спросила:

– Бог хранил тебя. Теперь я вижу это. Рука Иисуса не только была над тобой, но и над всеми нами».

Отец странно посмотрел на меня, как будто не понял, о чем я сказала. Но мое замечание вызвало у него новый поток воспоминаний, и он продолжил:

– В тюрьме, в моей камере одного человека забили до смерти. Три человека избивали его. Они били его кулаками и спрашивали, как его зовут. Он отвечал им: «Иисус». Они пинали его, и он пытался спрятаться под кроватью. Он произносил только одно слово, и это было имя Иисуса. Это ярко запечатлелось в моей памяти. Все это было так странно. В этом не было никакого смысла. Когда они забивали его до смерти, на его губах было только имя Иисуса.

В комнате установилась оглушающая тишина. Мы были просто поражены рассказом о его жизни. Затем он вспомнил еще об одном случае, когда он стоял на краю гибели. Однажды он проснулся и обнаружил, что лежит в морге на горе трупов. «Всегда так бывало, когда расстреливали сразу много заключенных», – сказал он. «Должно быть, во время расстрела я упал в обморок, и окружавшие подумали, что я умер. Так я и оказался в этой большой, похожей на амбар, комнате с полками вдоль стен. Всюду стояли гробы с покойниками. Они стояли на полках или были сложены штабелями, как ящики с яблоками. Я понятия не имел, как попал на одну из этих полок. Но я был совершенно уверен в том, что не умер. Я поднялся и попытался найти кого-нибудь. Он усмехнулся, вспомнив об этом случае. – У здания стоял только один часовой. Дверь была заперта, поэтому я подобрался к окну и закричал, прося о помощи. Часовой перепугался до смерти!

Я почувствовала ужас, когда представила себе, из какого мира страданий он возвратился. Мне сложно было понять это.

Энн спросила через минуту:

– Отец, а что произошло, когда ты возвратился домой?

– Меня освободили в 1947 году. Позже Хрущев закрыл все трудовые лагеря и позволил всем вернуться домой. Я возвратился в Дружковку ночью, в той же самой одежде, в которой меня забрали десять лет назад. Я не хотел, чтобы меня кто-то видел. Я старался вести себя осторожно и не привлекать к себе внимания. Я нашел наш дом и увидел, что там включен свет. Когда я шел к нему, то подумал, что может быть вы все еще там. Я постучал в дверь, но никто не отозвался. Я постучал еще раз, и затем кто-то закричал: «Кто там?» Но дверь так никто и не открыл. Я сказал жильцам, кто я такой. Затем меня спросили, что я хочу. Я сразу же понял, что дело неладно. Я сказал, что хочу узнать, где моя семья.

– Наконец мне открыли дверь, но в дом не пустили. Это были дальние родственники со стороны вашей мамы. Я даже не помню, кем они нам приходились. Они испугались, может быть, потому что я возвратился из Сибири и хочу получить назад свой дом. Когда я спросил о вас, никто не знал, где вы находитесь. Еще они сказали, что живут в этом доме уже четыре года и не собираются отдавать его. Затем мне сказали, чтобы я убирался и захлопнули за мной дверь.

Он на минуту остановился и затем добавил:

– Они не пустили меня в собственный дом! Это было так обидно. Что мне теперь делать? Куда идти? Я к тому времени уже так устал от изнурительной дороги домой. Я чувствовал себя как пес, который больше никому не нужен. Той ночью я спал у кого-то в огороде, на скамейке и ушел оттуда до восхода солнца. Я боялся, что меня прогонят, так как люди боялись общаться с политическими заключенными. На следующий день я встретился со ста-326 рыми друзьями. Они с опаской накормили меня, и затем я отправился на поиски кого-нибудь, кого я знал по прошлой жизни. После того, как я несколько дней спал, где попало, я случайно встретил женщину, приблизительно одного возраста с Аней, которая когда-то была замужем за моим дальним родственником. Он прониклась сочувствием ко мне и взяла меня к себе. И вот теперь я живу с ней почти двадцать пять лет. Я был в отчаянии и у меня не было другого выбора.

В тот вечер, когда мы ложились спать, Боб сказал мне: «Есть только одно место, куда отец может отправиться, когда умрет, и это место на небе. До этого, он жил только в аду!»

* * *

На следующий день мне надо было съездить по делам, и поэтому я пригласила отца поехать вместе со мной. Это была возможность дать ему увидеть Даллас и в тоже самое время не заниматься «осмотром достопримечательностей». Когда мы ехали по шоссе, он с удивлением всматривался в небоскребы. Он привык к простым, будничным конторским зданиям и коробкам жилых домов, и поэтому отметил необычность каждого здания. Он также смотрел на машины.

– Я никогда не водил машину, – сказал он. – Ты – хороший водитель.

– Спасибо, тато.

Первая остановка была у банка. Я пользовалась отделением банка, куда можно заезжать на машине и совершать все операции, не выходя из нее. Когда мы приблизились к зданию, отец заметно напрягся. Я положила свои чеки на поднос и затем толкнула его в щель. «Что это такое?» – спросил он.

– Не бойся, отец, это всего-навсего банк. Мне надо получить немного наличных денег.

Пока я ждала, губы отца сжались, и я увидела, как у него подрагивает нижняя челюсть. Почему он так боится банка? Я получила наличные и вывела машину на стоянку для машин, чтобы остановиться и положить деньги в сумочку. Я снова посмотрел на отца и заметила, что он до сих находится в напряжении.

– Отец, это же просто обычное, будничное дело для американцев, они считают это само собой разумеющимся. Мы об этом даже не задумываемся.

– Так это был банк? – спросил он.

– Ну да. Я все время приезжаю сюда. Мы здесь храним свои деньги.

– Я подумал, что это какой-то контрольный пункт полиции, где устраивают проверки. Когда мы подъезжали, я заметил у входа человека в форме.

– Да, это представитель службы безопасности. Не стоит волноваться.

– Извини. Я думал, что они будут проверять мои документы.

– Это Америка. Здесь этого не делают.

Он с облегчением улыбнулся. И тут я поняла, что и обычное дело может причинять ему страдания. Я забыла, что значит жить в тоталитарной стране и постоянно бояться милиции, постоянно носить с собой документы, быть готовой остановиться и подвергнуться обыску.

– Здесь все банки такие? – спросил он. – Я имею в виду, что даже не надо выходить из машины?

– Нет, не все. Но во всем остальном, это совсем не сложно – пользоваться услугами банка. Люди сами решают, заходить им в банк или заезжать на машине.

– Это здорово, – сказал он с восхищением в голосе.

Я захотела именно в этот момент завести с ним разговор и постараться рассказать ему о Боге и Его великой любви. – – Отец, банк чем-то напоминает Бога. Бог, по Своей любви и милости, дал нам все необходимое, что только надо для жизни и благочестия. И этот дар заключается в Его Сыне, Иисусе Христе. Если мы хотим принять этот дар, то мы приходим к Его Сыну, точно так же, как мы приходим в банк, чтобы получить деньги. В банке только и ждут, что мы выпишем чек и воспользуемся им. Нам не надо выпрашивать наши деньги или обещать, что мы их заработаем или будем хорошо себя вести, чтобы получить их. Это наши деньги, и они хранятся в этом банке. Так и Бог дал нам спасение в Своем Сыне. Нам не надо выпрашивать его или стараться стать хорошими, чтобы получить его или напряженно трудиться, чтобы заработать его. Это свободный дар ... и его можно получить в Его Сыне.

Отец ничего не ответил, но было ясно, что он размышляет о том, что я только что сказала.

Затем мы отправились в гастроном «Том Там» на противоположной стороне улицы. Я медленно шла, взяв его под руку, и перед самым входом он вдруг остановился. Он осмотрел все здание, как будто это было самое удивительное место, которое он когда-либо видел.

– Пойдем, отец. Это не займет много времени. Мне надо просто кое-что купить.

– Подожди. Это что, специальный магазин?

– Что ты имеешь в виду?

– Это такой магазин, куда могут заходить все туристы?

– Да нет, это самый обычный гастроном, и он открыт для всех. Такие магазины повсюду. Фактически, он гораздо меньше, чем некоторые другие. Он ближе всего к нам, и я привыкла покупать здесь, кроме того я знаю, где у них что лежит.

– Во всех магазинах так много еды?

– Ну конечно! В некоторых даже гораздо больший выбор.

– Дома нет ничего даже приблизительно похожего на это. Мы, может, через сто лет к этому придем!

Я покатила тележку, отец взял меня за руку, и мы медленно стали проходить по рядам. Он следил за каждым моим движением, боясь что-либо пропустить. Он остановился и стал рассматривать разные сорта хлеба. В секции овощей и фруктов он был удивлен их обилию. Многие из них он никогда не видел. «Что это такое?» – спрашивал он и я говорила ему названия таких овощей, как зуччини и брокколи, и фруктов, таких, как киви, манго, папайя и виноград без косточек. Он посмотрел на арбузы и заметил: «Они в два раза больше тех арбузов, которые я когда-либо видел». Он обрадовался, когда я взяла связку бананов. «Я мог бы их есть каждый день до самой смерти!»

По дороге домой я подъехала на машине к окошку «Молочной Королевы» и купила отцу закрученный конус ванильного мороженого. Он лизнул один раз, и его лицо осветила самая широкая улыбка, которую мне только довелось увидеть. Она была больше, чем у ребенка, который в первый раз пробует сладости.

– Что это такое? – спросил он.

– Это особый сорт мягкого мороженого. Его продают в «Молочной Королеве» и по всей стране есть множество таких пунктов.

– Это самое лучшее мороженое, которое мне довелось отведать.

После каждой порции, отправленной в рот, он нахваливал вкус, форму мороженого, что его можно так легко есть, и как оно освежает. «Если бы мне можно было каждый день получать по куску хлеба и такому мороженому, то тогда моя жизнь превратилась бы в рай. Большего и желать нечего!» Я отметила это про себя и решила, что мы будем каждый день навещать «Молочную Королеву».

 

Отец был заинтригован моими постоянными ссылками на Бога и Его доброту. На следующее утро я снова заметила, что его приезд не был случайным.

– Это Бог совершил! – сказала я. – Бог привел тебя сюда. Это не могло произойти просто по воле случая. Это чудо от Бога.

Отец с удивлением посмотрел на меня.

– Доченька, я думал об этом вчера. И вот теперь снова ... расскажи мне, кто научил тебя так разговаривать?

– Что ты имеешь в виду?

– В Советском Союзе я постоянно слышал слова, исполненные гнева. Здесь же, у тебя дома, я слышу, что говорят о любви! Кто научил тебя всем этим словам об Иисусе? Я никогда ничего подобного не слышал. Где ты научилась так разговаривать?

Я тоже удивилась в свою очередь. И тут до меня дошло, что упоминание о Боге и чудесах было для него чуждым.

– Я узнала об этом из Библии, – ответила я. У меня была Библия на русском языке, и я взяла ее с полки, чтобы показать ее. – В этой книге заключено Слово Божие. В нем говорится об Иисусе и Его даре вечной жизни. Я пригласила Его войти в мое сердце несколько лет тому назад, чтобы Он стал моим Спасителем и Господом. Он изменил мою жизнь. Теперь Он живет во мне и говорит мне о том, чему учит Библия. Каждый человек может прочитать то, что в ней написано, но только Дух Божий, живущий в каждом верующем, может открыть, что это значит.

Боб предложил, чтобы отец что-нибудь прочитал из Библии. Отец согласно кивнул головой, когда я перевела ему слова Боба.

– Я слышал о ней, но никогда не читал ее, – сказал он.

– Почему бы вам не начать с евангелия от Иоанна? –посоветовал Боб.

Я открыла Библию на евангелии от Иоанна, и отец начал читать вслух: «В начале было Слово, и Слово было у Бога и Слово было Бог». Отец продолжил чтение до 14 стиха: «И Слово стало плотью и обитало с нами».

Он остановился и, казалось, он пытается понять значение этих слов. Он снова прочитал их, медленно впитывая их в себя. Я спросила:

– Тато, ты понимаешь, что это значит?

Лицо отца вдруг радостно озарилось:

– Думаю, что здесь говорится о том, что Иисус – это Бог!

– Правильно, тато! Именно об этом здесь говорится.

Он продолжил чтение, держа в одной руке Библию, а другой водя по странице. Его голос окреп и наполнился чувством и выражением. Я вспомнила, как мама рассказывала нам, что он был хорошим оратором и прирожденным актером. Когда он читал, я поняла, почему КГБ хотел сделать его священником. Он мог бы сделаться хорошим проповедником.

Все это время Боб сидел рядом со мной. Дети также прислушивались к каждому слову, с нетерпением ожидая услышать, что скажет их русский дедушка. Боб внимательно наблюдал за движениями и выражением лица этого чудесного гостя. Они уже подружились и полюбили друг друга. Сейчас Боб хотел стать провожатым своего тестя по Писанию, который в первый раз познавал его истины. Иногда Боб задавал вопрос: «Ты понимаешь, что здесь написано, отец?» Отец кивал головой и говорил: «Да!» и продолжал читать.

Чем дальше читал отец, тем более росло мое удивление. Он читал Библию не как литературное произведение, а как записанную истину. Я поняла, что в первый раз увидела человека, который на самом деле никогда не слышал об Иисусе Христе. В его голосе при чтении слышалось удивление, как будто бы его глаза открылись, и он буквально встречался с Иисусом, с Его делами и слышал, как Тот говорит.

Он прочитал о ночном посещении Иисуса Никодимом из третьей главы Иоанна. Когда он читал, я могла практически видеть, как они беседуют: «Иисус сказал ему в ответ: истинно, истинно говорю тебе: если кто не родится свыше, не может увидеть Царствия Божия. Никодим говорил Ему: как может человек родиться, будучи стар? неужели может он в другой раз войти в утробу матери своей и родиться? Иисус отвечал: ... не удивляйся тому, что Я сказал тебе: «должно вам родиться свыше». Дух дышит где хочет, и голос его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит: так бывает со всяким, рожденным от Духа ...И как Моисей вознес змию в пустыне, так должно быть вознесену Сыну Человеческому, дабы всякий верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную» (Иоанн 3:3,4,7,8,14,15).

И вот отец подошел к самому замечательному стиху, который я выучила, когда была ее маленькой девочкой: «Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий, верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную. Ибо не послал Бог Сына Своего в мир, чтобы судить мир, но чтобы мир спасен был чрез Него» (Иоанн а 3:16,17).

– Попроси отца, чтобы он здесь остановился! – сказал Боб.

С моей помощью, он сказал отцу:

– Отец, прочитайте этот стих еще раз. Но в этот раз, вставьте свое имя вместо слова «мир». Другими словами: «Ибо так возлюбил Бог Федора ...»

Отец кивнул головой, давая понять, что понял. Он старательно прочитал переделанный текст: «Ибо так возлюбил Бог Федора, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий, верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную. Ибо не послал Бог Сына Своего в мир, чтобы судить Федора, но чтобы Федор спасен был чрез Него»

Засиял свет. Слезы текли по щекам у отца, когда прочитанные слова проникли в его сердце. Величие Божией любви переполнило его. Он посмотрел на меня, на Боба, и, борясь с нахлынувшими чувствами, он не в состоянии был продолжить чтение. Боб мягко сказал:

– Федор, Бог так любит вас, что даже если бы вы были единственным человеком в этом мире, Он все равно умер бы за вас.

– Да! – понял мой отец. Он склонил голову за кухонным столом и плакал, в то время как мы помогали ему помолиться. – Господь Иисус, я нуждаюсь в Тебе! – молился он. – Я благодарю Тебя не только за то, что Ты умер за мои грехи, но и за то, что Ты сейчас предлагаешь мне сейчас Свою жизнь. Я прошу Тебя: войди в мое сердце и живи там, будь моим Спасителем и Господом. Аминь.

У всех нас на глазах были слезы. Дети были восхищены совершившимся у них на глазах чудом. Отец поднял голову, вознес руки к небу как знак хвалы и подчинения.

– Я – новый человек! – прокричал он.

 

Мой отец поистине стал новым человеком во Христе. Он был еще очень слаб и нуждался в покое, но не выпускал Библию из рук. Он был подобен человеку, который нашел самое дорогое в мире сокровище и предпочел спать вместе с этим сокровищем, не доверяя его никому. Однажды вечером я пришла к нему в комнату, чтобы проверить, не нужно ли ему чего, и увидела его занятым чтением. Он лежал на кровати и читал Библию, поднеся книгу совсем близко к глазам. В комнате горел только ночник.

– Отец, неужели тебе что-то видно? – спросила я.

– Я привык к такому свету, – ответил он и продолжил чтение.

Я стояла и смотрела на него. Я не смогла бы читать при таком свете. И вот он, семидесятидевятилетний старик, читает при таком свете без очков. Я хотела сказать: «Ты ведь испортишь себе зрение». Но оно уже у него было испорчено ...

Однажды утром, когда мы сидели за завтраком, я открыла газету и увидела заголовок: «Подгорный исключен из Политбюро».

Я быстро прочитала заметку:

«По сообщению московского радио, советский президент Николай В. Подгорный сегодня лишился членства в Политбюро правящей коммунистической партии. Это смещение выглядит как подготовка к его увольнению с поста советского президента, хотя об этом еще не объявлено. Подгорный, возраст 74 года, был одним из трех людей, которые заменили Никиту С. Хрущева в 1964 году и стали руководителями Советского Союза. Остальные двое: руководитель компартии Леонид И. Брежнев, 70 лет, самый влиятельный теперь руководитель в стране, и премьер Алексей Н. Косыгин, 73 года.

Решение об удалении Подгорного из Политбюро было принято на совещании во вторник ...

(Московское радио) не сообщает, была ли отставка Подгорного добровольной ...

Подгорный, совершивший недавно поездку по Африке, проявил себя как один из наиболее стойких советских руководителей. Он пережил сталинские чистки и борьбу за власть, последовавшую после смерти Сталина в 1953 году».

Новость поразила меня. Я сразу же прочитала статью отцу. Отец сидел и удивленно качал головой.

– Подгорный был именно тем человеком, который дал мне разрешение на поездку в Америку, – сказал он. – На протяжении двадцати лет я пытался получить разрешение у советских властей на встречу с моей семьей. По какой-то причине те письма, которые я от вас получал, вселяли в меня надежду, что когда-нибудь у меня будет шанс получить это разрешение. Я написал письмо председателю Николаю Подгорному. Я написал ему: «Мне семьдесят девять лет, и мне осталось совсем немного жить на этой земле. У меня есть только одно желание. Я прошу вас разрешить мне поехать в Америку. У меня нет никакого желания просто путешествовать или осматривать достопримечательности. Я просто хочу сказать своей семье перед смертью «до свидания».

 

Слезы потекли у меня из глаз, когда я слышала то, что он говорит. Его голос немного окреп, когда он продолжил свой рассказ:

– Этот человек дал мне разрешение, дай Бог ему здоровья. Как только я получил от него письмо, я сразу же вышел из больницы и отправился домой. Я собрал свои вещи и поделился радостным известием с людьми в нашем поселке. На протяжении многих лет я накопил некоторую сумму, но когда односельчане услышали, что мне предоставляется возможность увидеться с детьми, они сложились и помогли мне собрать сумму, недостающую для покупки билета. Какие замечательные люди! Они действительно отрывали от себя кусок. Когда я приехал в Москву, то провел трое суток в аэропорту, чтобы пройти необходимые проверки для поездки в Америку. Мне так хотелось вас всех увидеть, что я готов был ползти на коленях, чтобы только увидеть своих детей.

Чудо приезда отца в Америку становилось для нас все более и более явным. Если бы отец написал свое письмо на несколько дней позже, то Подгорный был бы уже не у власти, и отец бы не получил разрешения.

Отец уже стал рассматривать свою жизнь с точки зрения воли Божией.

– Это не случайность. В моей жизни ничего не было случайного. Я проклинал себя за несгибавшуюся ногу. Если бы мне сделали еще одну операцию, то у меня была бы нормальная нога. Но настала революция, и судьба повернулась ко мне спиной. Когда я не мог ползать в шахте из-за своей ноги, я тогда еще не считал это благословением. Но теперь я вижу, что она сохранила мне жизнь. Если бы у меня не было такой ноги, то я и не сидел бы сегодня здесь. Каждый день множество людей умирало в шахтах, в пыли и темноте. И не встретился бы я тогда с Богом. Бог давно наблюдал за мной, задолго до этого дня.

Боб упомянул о Римлянам 8:28, где сказано, что Бог во всем содействует ко благу для тех, кто любит Его. Этого было достаточно, чтобы Федор сразу же предложил почитать Библию. Ему постоянно хотелось читать эту великую книгу. Она насыщает более, чем пища, говорил он. Он не мог начитаться ею.

Когда я слушала, как читает мой отец, то подумала про себя, что коммунистическая система поступила невероятно глупо, позволив пропасть такому замечательному таланту. Это был образованный, интеллигентный и остроумный человек. Он мог бы принести огромную пользу стране, но вместо этого его выслали в ледяную пустыню. Сколько еще таких людей этот народ загнал в тупик? Сколько еще талантов было бесполезно утеряно? Это было великое преступление, неразумное в высшей степени!

– Тато, – сказала я. – Много лет я молилась за тебя. И дети, и Боб, и многие люди в нашей церкви. Мы молились, чтобы кто-нибудь пришел к тебе и рассказал об Иисусе.

– Это было бы невозможно! – ответил он с жаром. – Я бы никогда не стал никого слушать дома, если бы со мной заговорили о таких вещах. Я бы просто не поверил этим людям. Я бы подумал, что это какая-то западня. И что же сделал Бог? Он привел меня к вам! Вам я могу доверять. Это был единственный способ заставить меня слушать. Как замечательный у нас Бог!

– Тато, я думаю о своих страстных молитвах о том, чтобы кто-нибудь рассказал тебе о евангелии. Много лет я молилась сама и просила молиться других людей. Теперь я понимаю, что Бог ответил на мои молитвы и ответил таким образом, о котором я не могла даже и мечтать или представить. Он сделал это в запутанном клубке политических систем, через сердце теперь уже отставного руководителя, и выбрал маленького пожилого человека, такого незначительного для мира, но такого ценного в глазах Божиих, и привел этого человека в такое место, где он смог услышать и принять истину.

Боб добавил:

– В Писании говорится, что невозможное человеку возможно Богу. Когда ситуация заходит в тупик, когда нет никакого другого пути, тогда я жду, когда начнет действовать Господь, потому что именно в этот момент Он совершает невозможное.

В отце сразу же произошли перемены. Сестра заметила в Чикаго, что отец иногда употреблял грубые слова, и пыталась его успокоить. «Здесь его речь совершенно изменилась», – сказала она. Однажды отец вышел в наш маленьких дворик у дома и, подняв свою трость в руках, прошептал молитву благодарения. Он просил меня читать ему Библию или приглашал нас присесть и послушать, как читает он.

В последний день пребывания отца в Далласе мы хотели показать ему внутреннее убранство церкви, которую мы посещали. Он всем сердцем хотел увидеть церковь. Я видела, какую внутреннюю борьбу он переживает. Угрозы и приказы чиновников в московском аэропорту все еще были свежи в памяти: «Если кто-то предложить тебе куда-либо пойти, то вы должны сказать «нет»!»

Мы поехали в центр Далласа и показали ему здание. Он смотрел на него через автомобильное стекло. «Я не могу зайти внутрь», – сказал он. «Просто не могу. Они все узнают». Страх победил, и мы тронулись с места, повернули за угол и отправились домой. Как ужасно, что рука страха может дотянуться из Советского Союза до Америки и сжать сердца и рабов и свободных! Конечно, никому из нас не хотелось причинить какой-либо вред отцу.

За время своего пребывания некоторые мелочи отец оценил очень высоко, например, мягкие полотенца. Ему нравилось прикосновение мягких полотенец после ванны. И американские безопасные лезвия, они брили так мягко. «Дома, бритвенные лезвия настолько плохи, что я превращаюсь после бритья в кровавое месиво. Отправьте меня домой с лезвиями, полотенцами и «Молочной Королевой», и я буду счастливым человеком!»

* * *

Неделя пребывания отца в Далласе быстро пролетела. Все мы были эмоционально выжаты этой короткой встречей. Мы с Энн проведем еще одну неделю с отцом в Пенсильвании, для Боба же с детьми это была последняя возможность увидеться с ним на этой земле. Мы отправились на задний двор нашего дома и, почти как ветхозаветный патриарх, отец сказал речь перед всей семьей и дал нам свое благословение: «Мои дорогие дети, я вскоре отправлюсь в свою страну. Там будет нелегко, но чтобы ни случилось, я никогда не забуду вас. Я благодарю вас, что вы приняли меня как своего отца. Мне трудно было добраться сюда из-за своей болезни, но я все же приехал. Я верю, что Сам Господь Бог привел меня сюда. Я увидел здесь земной рай, но теперь я стремлюсь к раю небесному. Еще раз благодарю вас от глубины души. Дай вам Бог дожить до ста лет. Благослови вас Бог, дорогие дети».

Перед отъездом отца нас ожидал еще один сюрприз. Когда мы посмотрели на билет отца, то увидели, что обратного билета в книжечке нет.

– Как же это произошло? – спросила я.

Он удивленно покачал головой:

– Нельзя выезжать из страны не имея обратного билета. Произошла какая-то ошибка.

Какую-то секунду я подумала, что может быть это знак, что отец должен остаться. Но я прогнала от себя эти мысли, когда он сказал: «Люди, с которыми я живу, люди, которые помогли мне приехать сюда, это все причинит им неприятности. Я не могу этого сделать. Может быть, если бы я был помоложе ...».

Благодаря доброму сердцу и щедрости наших друзей Энди и Джоан Хорнер мы приобрели ему обратный билет, как дар любви.

Подошло время вылететь в Питтсбург и поехать в Нью-Касл, в Пенсильванию, в дом моей сестры, где впервые за сорок лет наша семья вся соберется вместе. Отец уже некоторое время провел со своим сыном и старшей дочерью и встретился с младшей дочерью. И совершил самое важное в жизни открытие – встретился с Господом и Спасителем Иисусом Христом.

Оставалась еще одна встреча, и она волновала меня. Маме было тридцать три и отцу тридцать восемь, когда они разлучились. Прошло сорок лет. Что произойдет, когда они увидят друг друга снова?

Поделитесь ссылкой на статью с друзьями в соцсетях. Божьих Вам благословений!

Предстоящие события

No events found
You are here:   ГлавнаяБиблиотекаПрозаДО СВИДАНИЯ не значит ПРОЩАЙ46. Лицом к лицу. Май 1977
Яндекс.Метрика pukhovachurch.org.ua Tic/PR Настоящий ПР pukhovachurch.org.ua Рейтинг@Mail.ru