1. Таинственная собака

Создано 11 Май 2015 Автор: Луиза Мей ОЛКОТТ Категория: Под сиренью
Просмотров: 932
Печать

У
лица Вязов была вся в зарослях, громадные ворота всегда были заперты, и старый дом стоял закрытым вот уже нескольких лет.

Где-то в округе были слышны голоса, ветви сирени, перебравшись через высокую стену, свисали с другой ее стороны, как будто желая сказать: «Мы могли бы поведать истинные тайны, если бы захотели», а снаружи куст мулеина пытался достать до отверстия для ключей, в которое можно было запросто заглянуть и лицезреть все, происходящее по другую сторону ворот. Если бы одним прекрасным июньским днем вдруг стало возможно вырасти бобовым стеблем и заглянуть вовнутрь, тогда бы взору открылся забавный, но довольно милый вид, отображающий как раз подходящее место для пикника или празднества.

От калитки до крыльца простиралась широкая дорожка, вымощенная ровными, гладкими плитками из черного камня, окаймленная высокими кустиками, ветви которых, по мере высоты растения, тянулись в сторону, соединяясь с ветвями соседних кустов и образуя таким образом своеобразную зеленую крышу. Все виды сорняков и неблагородных видов растений выросли меж этих стеблей, создавая чудный гобелен в своеобразной гостиной лета. Столик, опиравшийся на два бревнышка, находился посреди дороги, на нем лежала шаль, – худшее, что только можно было выдумать для скатерти, – а так же стоял изящно сервированный, миниатюрный чайный сервиз на четыре персоны. По правде говоря, можно было заметить, что чайничек остался без носика, сметанница лишилась ручки, а вот сахарница вообще без крышки оказалась, все чашки и тарелки были в большей или меньшей степени тем или иным образом разбиты или же просто с трещинами – следами, уходящими в прошлое. Но ведь вежливые, воспитанные люди бы не стали бы придавать этому никакого значения, и никто, кроме таких людей, не был приглашен на этот праздник.

По обе стороны веранды стояли стулья, и это позволяло любопытному глазу, уставившемуся в вышеупомянутое отверстие для ключей, обнаружить все прелести этого потрясающего по своей красоте вида. На стуле, находящемся с левой стороны веранды лежало семь кукол, на противоположном ему стуле, с правой стороны веранды, их было шесть; и настолько разнообразны были выражения их лиц из-за надломов, возраста кукол и других несчастий, их постигших, что могло показаться, будто это больница для кукол и ее пациенты ждут как бы скорее отведать чая.

Это предположение, однако, стало бы нелепой ошибкой, поскольку при малейшем дуновении ветерка открылся бы тот факт, что все они были празднично одеты – просто немного отдыхали непосредственно пред началом празднества.

Наблюдая за этой сценой можно было бы заметить и другой интересный момент, который в полной мере озадачил бы любого, за исключением этих великосветских, хорошо знакомых с традициями, обычаями и этикетом кукол. Четырнадцатая проказница, со сделанной в Китае головой, была подвешена шеей к заржавевшему звонку посреди двери. Пружинистые ветви белой и розовой сирени попеременно покачивались подле нее, платье из желтого коленкора, богато отделанное красными фланелевыми фестонами (фестоны – зубчатая кайма по краю платья (прим. ред.), окутывало ее стройные формы, гирлянда из множества маленьких цветочков венчала блестящие кудряшки, а пара голубых сапожек ей и впрямь была под стать. От чувства, близкого по состоянию к горю или в равной степени к удивлению, могло бы замереть сердце любого юного создания, наблюдавшего эту картину: чего ради? почему? Была ли эта блистательная кукла подвешена исключительно для того, чтобы тринадцать таких же, как она, глазели на нее? Была ли она виновна в какого-либо рода преступлении, увидев которое куклы просто опешили в безмолвном ужасе? Или она просто была идолом для обожания, подвешенным для поклонения в такой горбатой позе? Друзья мои! Все это не являлось отражением истины. Кукла была блондинкой Белиндой, поставленной, точнее сказать, подвешенной в воздухе, на почетном месте по случаю ее седьмого дня рождения, и превосходный бал был организован, чтобы отметить это грандиозное событие. Все преимущественно находились в ожидании призывов занять свои места подле праздничного стола; и настолько превосходным было воспитание этих кукол, что не было ни единого раза, чтобы глаза кого-то из четырнадцати обратились к столу (голландец Ганс потерял один глаз в виде черной четки, судя по его выражению лица). Они сидели в украшенных рядах, не сводя глаз с Белинды. Она, будучи не в состоянии скрывать гордость и радость, заставившую ее сердце чаще биться от всего происходящего, сделала случайный прыжок, когда ветер своими порывами всколыхнул ее желтого цвета юбку, а затем просто-напросто заставил ее синие сапожки выплясывать по двери. Подвешивание, по-видимому, было лишено болевого эффекта, поскольку она довольно улыбалась и все выглядело так, будто красная ленточка, обвивавшая ее шею вовсе и не стягивала ее. И если замедленное удушение не причиняло ей вреда, то кому еще можно было жаловаться? Воцарилась такая волнующая и приятная тишина, которую не мог прервать даже храп Дина, верх чалмы которого был виден над покрывалом, или плач доносившийся от малышки Джейн, хотя то, что она босая остановилась на дорожке, не в силах сдвинуться с места, могло вызвать визг у любого другого ребенка.

Наконец стали слышны приближающиеся голоса и сквозь арку, ведущую к дороге, вошли две маленькие девочки: одна несла небольшой кувшинчик, а другая с высоко поднятой головой несла корзинку, накрытую полотенцем. Они были похожи на близнецов, но ими не являлись, поскольку Бэб была на год старше Бэтти, хотя при этом была всего на дюйм выше. На обеих были коленкоровые платья, сшитые, по-видимому, недавно, чистые и аккуратные фартучки, надетые по случаю праздника, и серые колготки с грубыми ботиночками. Обе были круглолицые, краснощекие, довольно загорелые, с носиками, приплюснутыми, как у мопсов, с веснушками, радостными небесного цвета глазами и косами из хвостиков, свисающими вдоль спин.

– Разве они не милашки? – воскликнула Бэб с материнской гордостью в голосе, не отводя глаз от ряда кукол с левой стороны, которые, по всей видимости пели в хоре «Нас семеро».

– Очень мило, но моя Белинда затмит их всех. Я считаю ее самой великолепной из когда-либо существовавших! – Бэтти оставила корзинку, чтобы обнять подвешенную дорогую ей виновницу торжества, брыкавшуюся ножками с радостным самозабвением.

– Пирог может остыть, пока все займут свои места. Восхитительно пахнет, аж слюнки потекли! – сказала Бэб, поднимая полотенце, воздушно обволакивающее корзинку с пирогом, чтобы сохранить тепло внутри, и с таким увлечением рассматривая маленький кругленький каравай, лежавший там, что просто не могла отвести от него глаз.

– Оставь и мне немного запаха! – скомандовала Бэтти по пути к честно принадлежавшей ей доле восхитительного аромата. Курносые носики с наслаждением вдыхали аромат, а горящие глазки светились радостью при виде этого восхитительного пирога, такого румяного и аппетитного, с изображенной на корочке буквой Б, стекавшей с одной стороны вниз, а с другого конца тянущейся вверх, вместо того, чтоб четко находиться посерединке.

– Мама разрешила мне испечь пирог в самый последний момент, и я очень старалась, чтоб он вышел на славу, но как-то не удалось мне справиться с буквой. Можно отдать этот кусочек Белинде, он ведь такой же вкусный, как и остальная часть пирога, – сообщила Бэтти, беря инициативу в свои руки, поскольку она королева сегодняшнего праздника.

– Давай ка посадим их вокруг, чтобы все смогли его увидеть, – предложила Бэб, скача и подпрыгивая вперед с обручем, намереваясь собрать все молодое семейство.

Бэтти согласилась, и затем несколько минут они рассаживали кукол за столом; одни сидения оказались настолько мягкими, что куклы проваливались в них, другие, наоборот, настолько твердыми, что невозможно было на них сидеть, и во всех стульях нужно было наловчиться регулировать спинки. Эта неимоверно сложная задача была выполнена, увлеченные мамочки сделали пару шагов назад, чтобы насладиться созданной ими картиной, которая, могу вас смело заверить, была одной из самых впечатляющих. Во главе стола с достоинством сидела Белинда, в руках она держала свернутый карманный платочек из розового батиста. Лицо Джозефа, ее двоюродного брата, элегантно одетого в новый костюм из розового с зеленым пестротканого гринсбона (гринсбон – плотная хлопчатобумажная ткань в «елочку»), подчеркивавшего невозмутимость хозяина, было немного затемнено соломенной шляпой, на несколько размеров превосходившей размер его головы. На другой стороне стола сидели гости разного роста, размера, пропорций и в разнообразных нарядах, что придавало этой сцене еще более веселый вид, поскольку все были одеты в полном несоответствии с законами моды.

– Им бы хотелось, чтоб мы принесли чай. Ты не забыла о булочках? – взволнованно спросила Бэтти.

– Нет, не забыла. Они лежат у меня в кульке, – Бэб достала довольно подсохшие и крошащиеся, оставшиеся с праздничного обеда булочки. Впоследствии они были порезаны и аккуратно разложены по тарелкам, грациозно расставленным вокруг пирога, который все еще лежал в корзинке.

– Мама не смогла дать нам достаточно молока, поэтому мы нужно размешать его с водой. Она говорит, что крепкий чай не очень полезен для детей. – И Бэб, довольная, отмерила четверть пинты молока, предназначенного для утоления жажды всей этой компании.

– Пока чай настаивается и пирог остывает, давай присядем и отдохнем. Я неимоверно устала! – вздохнула Бэтти, опускаясь вниз на пороге и вытягивая крепкие маленькие ножки, которые безостановочно бегали по дорожкам целый день. Ведь даже в воскресенье, основными делами которого являются веселье и отдых, развлечениям предшествует работа. Бэб подошла и села позади сестры, рассеяно глядя вниз в сторону ворот, где в лучах полуденного солнца переливались нити паутины.

– Мама говорит, что собирается через день или два уехать в домик. Сейчас тепло, солнечно и сухо после урагана, и нам можно было бы поехать с ней. Ты знаешь, она не взяла бы нас осенью, потому что мы можем простудиться и заболеть из-за этой сырости. А сейчас мы увидим все самое лучшее; разве это не здорово? – спросила Бэб, выдержав паузу.

– Да, действительно! Мама говорит, что там есть комната, в которой много книг, и я могу посмотреть их, пока она занята. Возможно, у меня будет время прочесть какую-либо из них, и я тебе потом расскажу то, о чем прочла, – ответила Бэтти, которая отчаянно любила рассказы и самостоятельно их покупала.

– Я бы лучше взглянула на старое крутящееся колесо на чердаке и на здоровенные картины, и на странноватую одежду в голубом комоде. Меня раздражает, когда это все там закрывается, когда мы могли бы использовать эти вещи в наших играх. Мне просто ужасно нравится стучать в эту старую дверь! – Бэб закружилась, приглушенно топая ножками. – Тебе не следует смеяться; ты ведь сама знаешь, что обожаешь это так же, как и я, – добавила она, кружась обратно, немного смущенная своим нестерпимым мимолетным желанием.

– Я не смеялась.

– Смеялась! Или ты думаешь, я не знаю, что означает смеяться?

– Я думаю, что лучше знаю, что не смеялась.

– Да нет же, ты смеялась. Как можно говорить мне такую чепуху?

– Если ты это снова повторишь, тогда я заберу Белинду и уйду домой. Что ты тогда будешь делать?

– Тогда я буду есть пирог.

– Нет, ты не будешь его есть потому, что он мой! Мама так сказала. А ты единственная, кто сейчас со мной играет, поэтому лучше веди себя хорошо, а иначе я вовсе не буду с тобой играть и не будет никакого праздника.

Эта ужасная угроза погасила гнев Бэб, и она поспешила заговорить на другую тему.

– Не обращай внимания. Давай не будем ссориться в присутствии детей. Знаешь, мама говорит, что разрешит нам играть в экипаж в следующий раз, когда будет идти дождь, и придержит для нас ключи, если мы захотим.

– Просто здорово! Возможно, это потому, что мы обнаружили маленькое отверстие под жимолостью, но даже не пытались залезть туда, хотя запросто могли это сделать! – воскликнула Бэтти, успокаивая сестру. За десять лет она успела познакомиться со взрывным характером Бэб и хорошо изучить его.

– Я предполагаю, что карета будет вся в пыли, и у нее внутри будет много крыс и пауков, но мне все равно. Ты будешь лошадкой, куклы смогут быть пассажирами-путешественниками, а я сяду напротив.

– Ты всегда так делаешь. Мне больше нравится ездить, чем все время быть лошадкой, и держать эти старые деревянные удила во рту, когда ты то и дело тянешь меня за руки, – ответила бедняжка Бэтти, уставшая от постоянного пребывания в роли лошадки.

– Думаю, сейчас нам лучше пойти и принести воды, – предложила Бэб, опасаясь далее слушать жалобы сестры.

– Не многие бы посмели оставить своих деток совсем одних, без присмотра, с таким великолепным пирогом наедине и знать, что они даже не притронутся к нему, – горделиво сказала Бетти, в то время как они приближались к источнику, каждая с маленькой оловянной бадьей в руке.

Увы! К огорчению этих слишком доверчивых мамочек! Они отсутствовали в течение пяти минут, а когда возвратились обратно, то вид, встретивший эти две пары изумленных глаз, вызвал у них невольный одновременный визг ужаса. Прямо перед ними лежали все четырнадцать кукол, а пирог куда-то исчез.

Какое-то время девочки не могли пошелохнуться и стояли, уставившись на эту ужасную сцену, лишенные каких-либо эмоций. Затем Бэб резко отбросила свою бадью с водой и, сжав кулак, свирепо выкрикнула:

– Это все Сэлли! Она пообещала поплатиться со мной за то, что я ударила ее, когда она ущипнула Мэри Энн, и ей это-таки удалось. Я ей еще покажу! Беги в ту сторону, а я побегу в эту сторону. Скорее! Скорее!

Они ушли – Бэб прямо, а озадаченная Бэтти – послушно кружить в противоположном направлении так быстро, как только она могла, вследствие бега разбрызгивая повсюду за собой воду, поскольку в данных обстоятельствах она забыла поставить ведро наземь. Они обежали вокруг дома с разных сторон и встретились, столкнувшись у черного входа и не обнаружив никаких признаков присутствия вора.

– В переулке! – закричала Бэб.

– Внизу возле источника! – пропыхтела, задыхаясь, Бэтти, и снова одно и то же: одна карабкалась по груде камней, сложенных воедино, всматриваясь через эту каменную стену во все, что было на улице; другая стремглав направлялась к месту, которое они совсем недавно оставили. Но ничего, кроме невинных мордашек одуванчиков, которые, будто завороженные, смотрели на Бэб, и коричневой птички, купавшейся в пруду и перепуганной скоропалительным появлением Бэтти, им не встретилось.

Они поспешили обратно, но только для того, чтобы встретиться с еще одним пугающим событием, заставившим их обеих кричать «Ах!» и стремглав мчаться на веранду в поисках убежища.

Незнакомая собака спокойно сидела посреди руин – всего того, что осталось от былого пиршества, облизываясь после поедания остатков плюшек, после того как проглотила пирог, корзинку и, вероятно, все остальное.

– О, как это отвратительно! – закричала Бэб, которая хотела продлить это сражение, но испугалась, что собака по своей природе не только странное и своеобразное животное, но еще и бесчестное.

– Выглядит, как наш китайский пудель, ты со мной согласна? – прошептала Бэтти, стараясь казаться насколько это возможно меньше за своей более храброй сестрой.

– Согласна, хотя немного побольше и грязнее, чем дочиста вымытая китайская собачка.

У него была такая же кисточка на кончике хвоста, взъерошенная шерсть вокруг лодыжек и гладко выбритое тело, выходящее из кудрявого воротника. Его глазки, однако, были желтыми, а не холодного черного цвета, как у других собак; его красный носик торчал вверх в абсолютно дерзкой манере, будто внюхиваясь в ароматы возможно оставшихся еще пирогов; и никогда за все три года, которые китайский пудель провел, стоя на каминной полке, он не творил таких удивительных вещей, которыми этой таинственной собаке удалось потрясти маленьких девочек, сводя их с ума от догадок. Сначала он приподнялся, сложил передние лапы вместе и очень мило потянулся; затем подскочил, как бы подбросив задние лапы в воздух, и побежал дальше с заметной легкостью. Только девочки с трудом оправились от перенесенного шока, когда приземлились его прыгучие задние лапы, как передние бросились ввысь, и он прогулялся по солдатской манере туда-сюда, как часовой или страж. Но украшением его представления, кульминационным моментом стал тот, когда он, схватив свой хвост в пасть, стал вальсировать от кукол к воротам и снова обратно, едва совершенно не разгромив опустошенный стол.

Бэб и Бэтти смогли только крепче взяться за руки и визжать от восторга – им никогда не встречалось ничего более забавного и веселого. Но когда завершилась вся эта гимнастика и потрясающая собачка подошла и стала в одном шаге от них с тем же красным носиком, обнюхивающим их ноги, и своими странными глазками, смотрящими прямо на них, громко лая, их восторг снова обернулся страхом перед этой собакой, и они не могли даже пошевелиться.

– О, поди прочь! – скомандовала Бэб.

– Уйди! – кротко произнесла Бэтти.

К их величайшему облегчению, пудель еще несколько раз вопросительно пролаял и затем исчез так же неожиданно, как и появился. По одному мановению дети кинулись смотреть, что с ним произошло после стремительного бега через ограду и заметили лишь то, что хвостик с кисточкой исчез под забором на другой стороне.

– Откуда, ты думаешь, он пришел, а? – спросила Бэтти, остановившись, чтобы передохнуть на огромном камне.

– Меня больше интересует, куда он направился, и задать бы ему трепки, воришке эдакому! – проворчала Бэб, вспоминая потери.

– О да, дорогая! Надеюсь, он сильно обжегся пирогом, если это он его съел! – простонала Бэтти, с грустью вспоминая десяток прекрасных изюмин и других вкусностей, из которых мама приготовила пирог по этому случаю.

– Все испорчено. Нам теперь можно идти домой, – и Бэб с обреченным видом двинулась в сторону дома. Бэтти насупила свое личико, чтобы зареветь, но вместо этого разошлась в порывах смеха.

– Было так забавно наблюдать, как он кружил тут на голове! Мне бы хотелось, чтоб это повторилось еще раз, а тебе?

– Да. Но я все равно его ненавижу. Интересно, что мама скажет? Почему? Почему? – Бэб замерла с широко открытыми глазами, почти такими же круглыми и огромными, как голубые блюдца на чайном подносе.

– Что это? О, что это? – воскликнула Бэтти, в полной готовности удирать прочь в случае появления любого нового ужаса.

– Посмотри! Туда! Он возвращается, – сказала Бэб трепетным шепотом, направляясь к столу. Бэтти смотрела, даже более того, – ее глаза стали шире: как это и должно было быть – там, где они сперва оставили пирог, он сейчас и находился, нетронутый, ни капли не поврежденный, совсем не изменившийся, за исключением большой буквы Б, сместившейся немногим далее имбирного холмика пирога.

Поделитесь ссылкой на статью с друзьями в соцсетях. Божьих Вам благословений!

AdSense

Предстоящие события

No events found
You are here:   ГлавнаяБиблиотекаПрозаПод сиренью1. Таинственная собака
Яндекс.Метрика pukhovachurch.org.ua Tic/PR Настоящий ПР pukhovachurch.org.ua Рейтинг@Mail.ru